Я видела, что Ян переживал происходящее диаметрально противоположным способом. Каждый крошечный отрезок времени ложился ему на плечи дополнительной тяжестью, новым напоминанием о его бедственном положении, увеличивал груз потенциальной опасности и страданий. Бессловесный и понурый, он стал маленьким и куда более хрупким человечком, все силы которого уходили на то, чтобы поддерживать в рабочем состоянии основные функции своего организма — ток крови, работу сердца, легких, мускулов. Ему важно было только одно — не расклеиться окончательно.

Амилькар отвел нас в тень небольшого мангового дерева, предложил сесть. Держался он любезно и твердо. Мы остались сидеть на земле, скрестив ноги, под охраной двух мальчиков, а он и остальные опять влезли в «лендровер» и укатили.

Над нами жужжало несколько мух. Я заглянула в полумрак у ствола, под крону дерева, но плодов не увидела. А мне бы хотелось съесть манго, вонзить зубы в его желтую сочную мякоть. Но сейчас был не сезон. Попозже, после того, как пройдут дожди, если они вообще когда-нибудь начнутся. В животе урчало, голод шевелился во мне, как живое существо.

Пытаясь отвлечься от мыслей об еде, я оглядела окрестности. Мы выехали из саванны, находились теперь на равнине, поросшей кустарником и негустым лесом. Тропа, по которой нас сюда привезли, была проложена давно и частично заросла. Я поискала глазами холмы, но они скрывались за молочной дымкой на горизонте. Мы сильно удалились от зеленых склонов нагорья. Здесь было еще более жарко и душно. Если мы по-прежнему будем двигаться на север или на северо-восток, соображала я, силясь припомнить географию страны, то вскоре окажемся на территории, пронизанной системой каналов и многочисленными притоками реки Мюсаве, по другую сторону которой проходила государственная граница. Реку окружали густые леса, акры и акры болот и мангровых зарослей. На подробной карте, которую я когда-то видела, была изображена непостижимая путаница заиленных ручьев, стариц и сезонных мелей.

Я попыталась вспомнить еще какую-то информацию. В дельте, как будто бы, велась разведка нефти. Местные рыбаки стали объектом государственной политики, их хотели переориентировать на выращивание риса, для чего были осушены болота, изменены русла рек, построены ирригационные системы. Но все, чего удалось достигнуть, наверняка пошло прахом за время войны. А выше по течению Мюсаве, так мне помнилось, была огромная шахта, где некая бельгийская компания добывала медную руду.

На территориях, прилегающих к Мюсаве, в основном и набирались бойцы для ЮНАМО, тамошние густые джунгли с водными путями в мангровых зарослях были опорным районом этого движения. Я посмотрела на двух своих охранников. У мальчиков была очень темная кожа, длинные шеи, маленькие круглые головы. На приречных территориях жили люди особого этнического типа, вспомнила я, и к тому же христиане.

Я ощутила собственную беспомощность, я на себя разозлилась. ЮНАМО. ЮНАМО… Кто они такие? Каковы их цели? Разве Алда не говорил мне, что их разбили объединенными усилиями федеральной армии и ФИДЕ? Была кровопролитная битва, рассказывал Алда, теперь мне кажется, что разговор этот происходил давным-давно. Кто же такой доктор Амилькар и куда он нас везет? К кому мы попали — в спасающееся бегством звено разбитой армии или в летучий отряд, занятый подрывной работой?

Ян похлопал меня по руке.

— Я хочу пописать.

— Н-да. — Я почувствовала, что во мне нарастает раздражение. Я-то что тут могу сделать? Чего он от меня ждет? И посоветовала: «Попробуйте, спросите у мальчиков».

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую. «Мальчики? Боже правый!» Встал и жестами показал им, что ему нужно. Ему позволили отойти всего на несколько шагов. Он повернул ко мне страдальческое лицо.

— Давайте, Ян, — подбодрила я его. — Не томите душу.

Он стал мочиться, опустив голову, струя журчала, ударяла о шуршащий ковер из сухих манговых листьев. Он передернулся, застегнул ширинку. Вернулся, сел на место, лицо его искажала гримаса смущения.

— Нам к этому придется привыкнуть, — мне хотелось, чтобы он успокоился. — Нам надо быть… проще друг с другом.

— Я понимаю, — сказал он. Потянулся ко мне, сжал мне руку. — Спасибо, Хоуп. Простите меня. Это… положило меня на обе лопатки. Мне так… Я с собой справлюсь.

— Я в самом деле не думаю, что они хотят причинить нам вред, — заметила я. — Они совсем дети.

— Дети и есть самые худшие, — сказал он с ненавистью. — Им все равно. Им плевать, что они делают. — Он дрожал, говорил нервическим хриплым шепотом.

— Только не этим.

— Да посмотрите вы, что они написали на этих своих долбаных курточках. «Атомный бабах». Что это, на хрен, значит? Они кто, десантно-диверсионная группа? Отряд смертников? — Он явно начал впадать в панику.

— Я вас умоляю. — Я встала. Двое мальчиков отдыхали поодаль от нас, там, где кончалась тень мангового дерева. Они мирно беседовали, сидя к нам почти что спиной, их автоматы лежали на земле. Я направилась к ним.

— Куда он уехал, ваш доктор Амилькар? — спросила я. Они обменялись короткими фразами, я не поняла, на каком языке. Я подозревала, что по-английски говорит только один. Этот один меня и понял. Под глазами у него было по три вертикальных шрама — знак его племени.