Как за спасительное бревно утопленник, ухватилась за эту мысль Ксения в то время. Она питала ее надеждой на скорое избавление от недоли, давала силы, когда хотелось упасть на колени от очередной волны горя и тоски и завыть по-бабьи во весь голос, запрокинув голову. И молилась она отныне усерднее обычного, умоляя помочь Владиславу дойти живым до неведанной ей земли польской, а потом вернуть ему здравие. Она не знала, может ли она молить о человеке папской веры перед образами, а спросить у отца Амвросия не могла — боялась, что тот поведает обо всем Матвею. Ксения предполагала, что тот способен поведать Северскому мысли жены из страха перед хозяином усадьбы, оттого и о многом умалчивала на исповеди перед причащением, умоляя мысленно Господа простить ей этот невольный грех.

Да и помимо отца Амвросия хватало вокруг боярыни соглядатаев и шпионов ее мужа. Она подозревала в том всех из числа своих прислужниц и белошвей, с которыми проводила время в одной из светлиц терема. Знала, что каждый шаг, каждое ее слово будет передано Матвею, и кто ведает, как оно будет истолковано. Ранее это не особо тревожило Ксению, ведь всегда рядом с ней была Марфута, словно щитом загораживала ее от всех толков и взглядов, а ныне же… Вот и приходилось даже молиться за Владека только ночами, когда все прислужницы укладывались спать на полу, а в окно светила луна, тайная пособница Ксении. Только, когда опускалась тьма, а девки, нашептавшись вдоволь, замолкали наконец и затихали, а спаленке воцарялась тишина, прерываемая лишь сонным дыханием да чьим-то тихим сопением, выскальзывала Ксения из своей постели и опускалась перед образами на колени. Она думала ранее уходить в молельную, но дверь спаленки скрипела, и некоторые чутко спавшие служанки при первой же Ксениной попытке выйти проснулись от тихого шума. Оттого и пришлось ей оставаться здесь, в спальне, стараясь не разбудить своим шепотом девок.

В одну из ночей Ксении стало совсем тоскливо. Едва она опустилась на колени перед святыми ликами, как навалилась тяжесть на плечи, в душу стал медленно заползать страх. Прошло несколько дней, как она узнала о своей тягости, а она так ничего и не смогла придумать. Что ей надобно делать ныне, когда внутри нее растет дитя? Следует ли ей как-то по-особому вести себя в это время? И как вести себя с Северским, ведь она знала, видела, что женщин в тягости легко вскоре определить по увеличившемуся животу? Ксения вспоминала все эти дни все, что ей удалось узнать от Марфуты, когда та носила Василька, но в памяти всплывало только то, что бывало той плохо, когда еще живота не было заметно, да сроки, сколько та была тягостна.

Ксения попыталась вспомнить, когда живот становится заметен, но так и не смогла, а спросить было не у кого. Это было равнозначно тому, чтобы пойти самой к мужу да рассказать о своей тягости. Ксения взглянула на лик Богородицы, а потом закрыла глаза. Она не могла смотреть на полный укоризной и сострадания взгляд Божьей Матери, ведь единственное о чем она хотела умолять нынче ночью небо — помочь ей скрыть от мужа плод своего греха. Нет, не греха! Не хотела она думать о том, что творилось между ней и Владеком грехом. Грех жить с мужчиной так, как она жила ранее — ненавидя его, но тщательно скрывая это, обманывая, лицемеря…

Ксения не хотела даже пока думать о том, что ей придется сделать, чтобы обмануть Северского, выдать этого ребенка, что рос в ее утробе, за дитя Матвея. Тот оставил ее на время в покое, давая ей возможность отойти от потери Марфы, не посещал ее терема ни в одну ночь с тех пор, и она была благодарна ему за такую временную передышку.

Нет, Ксения пока выждет время, не пойдет к Северскому. Не в силах она пока переступить через свое чувство неправильности того, что он, а не Владек имеет все права на ее тело.

А потом снова захлестнуло отчаянье — что, если Владек не воротится за ней? Что, если ей суждено всю жизнь провести подле Северского? Сумеет ли она скрыть, что дитя прижито не от мужа законного, а от другого, любимого? Господи, прости мне мой грех, прости…

— Сохрани его, Господи, сохрани раба твоего Владислава от всех горестей и напастей, от хворей убереги. Помоги ему вернуться ко мне. За мной вернуться!

Что-то прошелестело за спиной Ксении, и она резко обернулась на этот тихий звук. Все было как обычно: спали прислужницы на постелях на полу спаленки, никто не шевелил ни одним членом, мерно вздымалась грудь каждой. Мышь, верно, решила Ксения. Но продолжать молитвы не стала — наскоро прочитала «Отче наш», а после перекрестилась и вернулась в постель.

Следующий же день принес Ксении ответы на вопросы, столь мучившие ее последние дни. Прямо после того, как она, завершив утренний туалет и наскоро позавтракав, прошлась по хозяйственным службам, проверяя работы и раздавая указания дворовым холопам, села в просторной светлице за рукоделие, в ноги к ней тут же бросилась одна из белошвей, едва сдерживая рыдания, что так и трясли девушку.

— Встань, что стряслось? — устало спросила Ксения, даже не поднимая глаза от работы. Вестимо дело, наступала пора осени, скоро будут свадьбы играть, как урожай соберут. А с дня Иванова прошло всего ничего седмиц, значит, девка не просто так в ноги упала, о заступничестве просить будет. Промелькнули в голове у Ксении эти мысли, да и помертвела она вся, замерла на месте, совсем не слушая девку, что утирала слезы широким рукавом рубахи да историю свою рассказывала боярыне.

— Тяжела, значит? — переспросила Ксения, и та быстро кивнула. Боярыня тут же сделала знак ей приблизиться к себе, тихо спросила. — На Купалу затяжелела? А ждешь когда?

Девка, краснея, как маков цвет, прошептала, опуская глаза:

— На Благовещенье, повитуха сказала. Заступись, боярыня, боле некому, тятенька-то мой помер еще прошлой зимой. Боярин на охоту скоро сбираться будет, и Митяя моего увезет. А скоро живот уж попрет, срам-то…

— Раньше надо было о сраме-то! — оборвала ее Ксения, а потом кивнула ей, отпуская от себя, задумавшись о том, что узнала. По всему выходило, что тяжела она дольше, чем белошвея, ведь Владека она встретила раньше Иванова дня. Значит, и дитя выйдет из ее тела раньше — в начале весны, знать, на Сороки. И живот скоро полезет, ахнула Ксения перепугано, времени совсем не осталось на раздумья.