Отстала немного родовая хоругвь Владислава от шумной конницы польской, пропустил тот вперед к Москве пехоту, желая вдали от войска обдумать, как должен поступить он ныне. Вместе с ним нежданно и Милошевский со своей хоругвью приостановил свой поход на стольный град московский. Он говорил Владиславу, что не может позволить тому в одиночестве бродить по земле русской, памятуя о том, что случилось в прошлый раз, но Владислав видел, что он лукавит — вскоре Москва покорится Жолкевскому, и тогда перейдет народ московитский под защиту короля Сигизмунда. Уже не пограбить так будет, не покуролесить на чуждой для польских рыцарей земле. Вот и отстал Милошевский, чтобы разгуляться в последний раз.

Владислав прислушался к тихим раскатам грома, что пока несмело грозил издали. Потом свернул письмо отца, что перечитывал уже в третий раз, надеясь, что в голову тут же придет твердое решение возвращаться в замок, стены которого он покинул этой весной. За то время, что Владислав был почти обездвижен из-за своих увечий, полученных за время плена в усадьбе Северского, и почти безвылазно сидел в замке, он многое передумал. Иногда его выносили в кресле на крепостную стену, чтобы он насладился легким ветерком, развевающим волосы, чтобы оглядел окрестности да в сторону русскую смотрел с тоской в глазах.

Никогда не позабыть Владеку, как пришел в себя в челне и искал нежную руку Ксении, как дядька тихо прошептал, что осталась она в вотчине Северского. Он тогда рванулся вверх, невзирая на боль в переломанных членах, что тут же разлилась по телу, решив, что это его пахолики оставили ее на берегу, отбивался от их рук, требуя, чтобы они вернулись, угрожая немыслимыми муками. И тотчас смолк, как Ежи ответил ему, что то плата была за жизнь и свободу его, Владислава. Вечная роба своего мужа в обмен на то, чтобы Владислав жил. Он сразу же понял, что дядька не лжет ему, вспомнил, как печальна была Ксеня на берегу, как покорна. И тогда он закричал не в силах сдержать той тоски, что вдруг проникла в самое сердце. Он будто обезумел, хватался сослепу за всех, кто был подле него в челне, приказывая повернуть лодку обратно к берегу, забрать ее, невзирая на ее сопротивление, не обращая внимания на его протесты. Но впервые в жизни пахолики верные ослушались его, а Ежи склонился к нему и прошептал в самое ухо:

— На берегу уже огни, то русские вышли. Сгинем же, ежели повернем. А так воротимся за ней, как только здравие выправишь. Наберем людей поболее да сожжем дотла гнездо это змеиное.

И Владислав смирился, понимая умом, что предложение Ежи самое верное, что могло бы быть принято ныне. Но сердце все равно ныло тревожно. И дико хотелось плакать от своей немочи.

А потом, когда маленький отряд уже почти достиг границ земли московской, когда уже вот-вот покажутся леса да дымы {4}польские, настиг их нежданно сотник Северского, будто с небес свалившись прямо на их головы. Он вышел к их костру, что они разожгли для обогрева в эту холодную ночь, держал руки ладонями вверх, показывая, что не желает им зла.

— С миром я пришел, ляхи. С миром, — громко сказал Владомир и бросил свое оружие в круг света, видя, как повскакивали на ноги усталые, вымотанные дорогой поляки, чувствуя, как уперлось в спину острое лезвие ножа сторожевого, что наблюдал за ним в темноте до того. Его одежда была запачкана кровью, но судя по тому, что на теле сотника не было замечено ни единой раны, кровь то была вовсе не его.

— Хотел бы перебить, давно сделал бы то, — проговорил он и знаком показал, что сесть хочет у костра. Владислав, лежащий на земле на еловых ветках, кивнул тому, и Владомир опустился медленно подле него на землю. — Послал меня с людьми Северский перерезать вас, как котят, не дать уйти. Только негоден мне тот приказ. Да и вышло его время владеть мною. Я к тебе с делом пришел, лях. Одного с тобой ныне желаем — смерти Северского.

— Что же ты, сотник, неужто предашь хозяина своего? — усмехнулся Владислав, стараясь не выдать русскому боли, что терзала его тело, своей слабости. — А как же клятва твоя холопская?

— Кончилась моя клятва, — глухо ответил ему Владомир. — Что ты меня пытаешь? Не поп, чай, чтоб тебе душу выворачивать! Есть причины, чтобы с тобой на сговор идти, и мои то причины. А коли не хочешь подмоги, то пойду я. Без тебя справлюсь, лях. Ты же меня — нет. Тебе ой как человек нужен в вотчине свой!

— Что ты хочешь за пособничество свое? — спросил Владислав после недолгий раздумий, не обращая внимания на предостерегающий знак Ежи, что присел на корточки рядом с ними, нюхая остатки табака, которые нашел на дне торбы.

— Пять гривен {5}серебра, — ответил Владомир, делая вид, что не заметил, как крякнул при этом Ежи, услышав сумму, озвученную сотником. — Пять гривен. Достойная цена для того, что месть свою свершить. Достойная цена за жизнь любезной. Или нет, лях?

— Я не меряю ее жизнь, сотник, — проговорил Владислав. — Но будет тебе серебро твое, слово даю тебе шляхетское.

Условились, что сотник будет держать связь с Заславским, и тот, как только будет готов к походу на вотчину Северского, даст знак. А еще Владиславу было необходимо знать последние вести из усадьбы для того, чтобы спокойно вытерпеть ту разлуку, что будто пропасть разделила их с Ксеней. Он отдал свой пояс, который когда-то вышила ему мать, в знак того, что сотник выполнил указ Северского, с трудом отпустил Владомира наутро прочь. Ему показалось ныне, что он последнюю нить выпускает из рук, что связывает его с Московией и той усадьбой на берегу широкой реки, где осталось его сердце.