С гулким стуком упали на деревянный пол отрезанные волосы, и Ольга не смогла сдержать слез при виде ее красы, что лежала ныне у самых ее ног. Вот и конец ее прежней жизни! Не быть ей вскоре Ольгой. В следующей године, во время Великого поста, приведут ее сюда снова в одной власянице с непокрытой головой, и должна она будет, смиренно преклонив голову перед отцом Сергием, протянуть ему эти самые ножницы, чтобы отрезали ей остатки красы ее. И будет с того дня носить Ольга совсем другое имя, отречется от своего прежнего, как отринет она жизнь свою мирскую.

Права матушка Полактия — блудница и грешница Ольга. Не отмолить ей грехов своих, не забыть того прошлого, что так часто приходит из той жизни, оставшейся навсегда за деревянным тыном. Ведь ее тело по ночам иногда вспоминало ласку крепких мужских рук, а губы горели огнем от желания, чтобы их коснулись другие губы. Иногда приходили сны по ночам, бесовские сны, от которых Ольга просыпалась в поту и бешено колотящимся сердцем, слезала со своей кровати и, опустившись на холодный пол, чувствуя коленями каждую неровность досок, неустанно молилась, кладя поклоны, пока первый солнечный луч не скользил по келье через щель в ставнях в маленьком оконце.

Грешница она, раз до сих пор принять не может доли своей. Разве не знает Ольга, что такова судьба вдовиц? Ежели семья мужа не желает держать ее в доме, а свои родичи тоже не берут на житие, то прямая дорога таким несчастным в обитель, постриг принимать. Но только как принять то, что нет более одежд красивых да лакомств сладких, что отныне ее жизнь будет так однообразна.

Только молитвы и труд — вот основа ее бытия отныне. Некогда нежные мягкие руки загрубели от огородничества, белая кожа покрылась загаром за это лето. Ольга помнит отчетливо, как ломило все тело в непривычки в первые седмицы от тяжелого труда. Монастырь был невелик — иеромонах отец Сергий, матушка Палактия, выполняющая функции не только игуменьи, но и казначея, и эконома монастырского, десяток монахинь и не более пяти белиц, не считая Ольги. Вот и приходилось работать с утра до вечера, подменяя друг друга.

Грешница Ольга, раз так интересует ее краса собственная. Долго плакала она по отрезанным косам своим, долго жалела об огрубевшей и потемневшей коже своей. Да что там говорить — до сих пор примириться не могла со своим новым видом. Вон давеча поймала ее матушка Полактия у ручья, куда Ольгу отправили воды набрать для огорода, с которого питался монастырь. Задержалась Ольга у воды холодной и прозрачной, засмотрелась на свое отражение, пытаясь воскресить в памяти хотя бы одно полное воспоминание, кроме отрочества своего и первых лет супружества. Отчего она так плохо помнит жизнь свою? Урывками приходят воспоминания, какими-то картинками.

Помнит гроб в церкви, закрытый крышкой, с соболиной шубой, наброшенной поверх. Она знает, что там внутри человек, которого она любит, которого ждала с битвы с ляхами проклятыми, но тот так и не вернулся с нее живым. Помнит плач и вой бабский, когда выносили его из терема.

И поле с полевыми цветами помнит. Как лежала на груди мужской, слушала стук сердца через ткань рубахи. Как замирала от счастья, вдыхая запах кожи, виднеющейся в распахнутом вороте и как до дрожи в пальцах хотелось коснуться этой кожи.

Но отчего-то имя мужа она вспомнить не может. Да и лица с другими именами постирались из памяти, и та стала, словно поле в начале весны — то белое, то без снега, с проталиной. Отчего так?

Ольга вспомнила, как нечаянно заговорила об этом с Катериной, молоденькой белицей, что была отдана в монастырь своей семьей еще год назад, едва ей минуло пятнадцать. У нее долго болел единственный брат, и тогда отец дал зарок, что ежели сын встанет на ноги, отдаст Катерину в Христовы невесты. Так и сошлось — привезли ее сюда силой, так и ждала она пострига своего. Она и сестра Илария жили в одной келье с Ольгой. Иногда Катерина по молодости долго не могла заснуть, лежа на грубо склоченной лавке и представляя, как где-то там водят хороводы ее ровесницы, как это бывало обычно в эту летнюю пору.

— Эх, как мы пели с сестрицей Купалу! Как нос водили отрокам, обещая позволить ланит губами коснуться! Разве ж думала я, что эту Купалу в плате белицы встречать буду? А ты, Ольга? Водила ли ты хоровод на Купалу, когда еще в девках ходила? Може, там и мужа своего встретила, а? Расскажи, — просила шепотом Катерина, не обращая внимания на Иларию, что стояла на коленях и молилась, кладя поклоны.

— Я не помню… — растерянно говорила Ольга, пытаясь хоть что-то выудить на этот счет в пустой памяти. Катерина взглянула на нее с любопытством.

— Видать, тоже не по своей воле сюда шла. Меня так тятенька бил, что думала, концы отдам. За слезы мои бил, за нежелание воле родительской подчиниться. И тебя, знать, тоже приложили. Вот и отшибли память-то, я слыхала о таком, — Катерина замолкла, а потом всхлипнула. — Вот и пришлось тебе, как и мне, плат на голову надеть. Неужто и закончилась наша жизнь с тобой? Неужто годы долгие тут будем черницами {4}ходить?

Катерина падала в солому, что служила им вместо перины, и, утыкаясь лицом в холстину, бывшую им простыней, горько плакала. Илария всякий раз при этом качала головой и принималась Господа просить даровать рабе Божьей Катерине смирения воли да покорности перед долей, что избрана была для нее.