Она хотела стать с виду истинной шляхтянкой, какой ее хотел видеть Владислав, и какой бы ее приняла бы шляхта, но остаться в душе все той же Ксенией — в своей вере, в своих убеждениях. А именно это так желал искоренить отец Макарий, начиная урок с букв кириллицы и завершая очередной проповедью об истинности католической веры и еретических домыслах остальных. Ксения, приученная с малолетства не возражать старшим ее по возрасту, долго молчала, не желая спорить или возражать ксендзу, но вскоре не смогла сдержаться, уязвленная до глубины души отношением его к ее вере. Она же не называет латинскую веру «греховной», «от Дьявола идущей в заблуждении своем», «еретической». Отчего отец Макарий так открыто оскорбляет греческую? А потом, когда пятый урок начался не с кириллицы, а сразу с объяснения и доказательств догм католических, Ксения попросила ксендза не тратить свое время на нее, а посвятить его своим прихожанам. Они разошлись с виду мирно, без упреков, но после каждый высказал Владиславу свою причину, по которой уроки грамоты более не состоятся, предоставляя ему самому решить, кто виноват в конфликте.

— Панна погрязла в ереси, пан Владислав, — качал головой ксендз. — Я не уверен, что Церковь даст свое согласие на ваш брак. И я рекомендовал его только из моего почтения и любви к тебе. Ведь я знаю тебя с малолетства, знаю, что ты истинный католик, и не позволишь вовлечь своих детей в еретические верования. Надеюсь, его преосвященство пан Сисктуш сумеет совершить то, что не удалось мне.

Владислав только задумчиво выслушал его, но ничего не ответил. Он себя давно уже чувствовал между двух огней, а это расхождение ксендза и Ксении только добавило лишних хлопот. И приезд дяди, пинского бискупа, на День всех Святых принесет ему, скорее всего, очередную беседу на тему различий в вере и убеждениях. Зато, быть может, именно дядя Сикстуш поможет ему в этом нелегком деле — получении разрешения. Ведь удалось же Радзвиллу жениться на слуцкой наследнице, отчего же ему не позволят вступить в межконфессиональный брак?

Как же это мучительно — зависеть от чужого решения, от чужих умов и языков! Владислав привык сам принимать решения о своей судьбе, и подобный расклад, что вырисовывался ныне, был ему противен до глубины души. Что, если Папа откажет? Что тогда? В одном Владислав был уверен точно, глядя порой в ночные часы, когда его одолевала бессонница, на тихий и безмятежный сон Ксении, любуясь ее чертами — такими невинными ныне.

Он никогда не откажется от нее. Не пожелает повенчать католическая, значит, совершит обряд греческая, тем паче, попы нынче пуганные, сделают все, о чем попросят. А еще лучше было бы, если Ксения примет католическое крещение, окончательно став частью этой земли, которую она так яростно отвергает ныне. Должна же она понять! Ради детей, что появятся со временем. Ради их будущего.

Но Владислав молчал, верный своему слову никогда не просить ее переменить веры. Молчал, чтобы не нарушить то хрупкое счастье, что выпало на его долю. Ему казалось, это счастье таким тонким, будто первый лед, что уже встал на болотах и речках. Только тронь его ненароком и сломаешь, переломишь навсегда.

Да, они стали реже видеться с тех пор, как он встал во главе магнатства, а сроки их разлуки — все длиннее из-за непогоды, что установилась с середины месяца. Но зато как сладки их встречи! Как отрадно видеть, въезжая на двор Замка через ворота брамы, как бежит, сломя голову по галерее, Ксения — только плащ развевается позади крылом, как бросается ему на шею с середины лестницы, зная, что он подхватит ее, удержит в своих сильных руках.

Пусть их совместные ночи стали редки, но зато каким огнем страсти они полны! Воспоминания об этих ночах греют душу Владислава, когда в очередной раз ночует один в каменице в одних из своих фольварков или на шляхетском дворе своего вассала. Он закрывает глаза и воскрешает в памяти нежную кожу Ксении под своими пальцами и губами, вспоминает о том, как сладки и глубоки поцелуи, от которых позднее так приятно ноют губы.

Однажды Владислав привез рулон дивного шелка удивительного цвета, сочетающего в себе оттенки зелени и голубого неба одновременно. Он сразу же понял, какое платье можно сделать для Ксении к Рождеству из этой ткани, как красиво она будет оттенять волосы и белую кожу той, как подчеркнет глаза, едва увидел этот отрез в лавке у купца, куда зашел, разыскивая подарок. Владислав хотел сделать неожиданный подарок, но не сумел удержаться и принес той же ночью рулон в комнату Ксении, которая ждала его, отпустив своих прислужниц по обыкновению. Он любил ее прямо на этом шелке, не сумев сдержать себя, едва только увидел ее белую нежную кожу на фоне этого полотна. Золото ее волос, разметавшихся по шелку… лазурь ее глаз, когда она распахнула их, на самом пике, цепляясь пальцами в его плечи…

За такие ночи и жизнь не жалко отдать. За нее, его кохану, не жалко отдать жизнь…

И не было ни единого дня, чтобы Владислав пожалел, что когда-то принял решение привезти в свои земли Ксению, так он и ответил на вопрос Ежи, когда тот вернулся за несколько дней до Дня всех Святых из ключей, что передал его отцу по договору службы когда-то еще дед Владислава.

— Ни единого? — усомнился усатый шляхтич, попыхивая чубуком, с наслаждением вытягивая ступни к огню камина. Пан Тадеуш задумчиво крутил одну из шахматных фигур, что в меньшинстве остались на доске — остальные лежали на столе, уже вышедшие из игры.

— Ни единого, — подтвердил Владислав, гладя большим пальцем тонкий стан королевы из светлого полированного камня. — Я, бывает, дивлюсь ее невежеству, а ее упрямство доводит меня порой до бешенства. Но жалеть… Нет, я не жалею.

— И даже ныне, когда…? — начал Ежи, и Владек кивнул, перебивая его.

— Даже ныне.

— Уверен, пан Стефан оставил тебе немало неожиданностей в письме к тастаменту. Жаль, я уехал до того, как ты его вскрыл. Поглядел бы я на твое лицо!

— Поглядел бы ты, пан Ежи, на лицо моего отца, когда пан Владислав заявил категорическое «Quod nego» {6}задуманному паном Стефаном, хотя это, признаться, и противоречит здравому смыслу, по моему сугубо личному мнению, — проговорил пан Тадеуш.

Его отец не смог разделить с ними эти вечерние часы досуга из-за простуды, что неожиданно свалила его при возвращении из очередной поездки с Владиславом, потому не смог ничего не возразить на то. Увы, но он остался верен своему убеждению, что без него, Матияша Добженского, магнату не обойтись, а оттого и ездил с ним во все путешествия, стойко перенося тяготы дороги для его преклонного возраста. Слава Богу, осталась всего пара фольварков, что не посетил лично Владислав!