Какой же дивной стала ее жизнь после того, как появился Владислав! Какой полной тех чувств и эмоции, которые только он мог вызвать в ней! И в какие клубки порой они сплетались: ненависть шла рядом с любовью, а отчаянье подле счастья, от которого хотелось смеяться во весь голос. Огонь страсти, что всякий разгоралась в их жилах, коснись один другого, свет любви, что наполнял душу такой благостью, таким покоем.

Только с Владиславом Ксения становилась сама собой: дерзкой, смелой на язык, своевольной, и даже немного сумасбродной, но такой свободной. Только с ним она чувствовала себя живой. Только с ним ощущала себя женщиной.

Во дворе Замка зацокали подковы по камням двора, и Ксения поспешила подняться с места, выглянуть через квадратные стекла на приехавших. Спускалась с колымаги при помощи гайдука пани Патрыся, затем вышел бискуп в ярком пурпуре и толстой цепи поверх сутаны и подбитого мехом плаща. Слез при помощи слуги с коня пан Юзеф, морщась от боли в мышцах, быстро спрыгнул с валаха Владислав. Ксения залюбовалась им, водя пальчиком по стеклу, будто обрисовывая его широкоплечую фигуру. А потом улыбнулась, заметив, как окинул быстрым взглядом Владислав окна Замка, будто смог бы разглядеть ее сквозь толстое стекло. Отчего-то быстрее забилось сердце в груди, как тогда, когда она увидела его впервые на московской улочке, вспотели ладони.

Даже после, когда Ксения спустилась в трапезную, где уже ждали ее члены семьи Заславских, ее сердце все никак не могло успокоиться, а только пуще пустилось вскачь, когда Владислав с улыбкой принял из руки Ежи ее пальчики. Быть может, оттого Ксения была так невнимательна и не сразу заметила, какое напряжение витает над столом. Вроде бы все было как обычно, но пан Матияш был хмур и рассеян, бискуп молчал, разглядывая собравшихся за столом через стекло бокала, пани Патрыся чересчур деланно смеялась, бросая мельком взгляды на мужа, что в очередной раз обновлял содержимое бокала.

Вдруг пан Юзеф поднялся с места, со скрипом отодвинув тяжелый стул. Он поднял бокал, салютуя в сторону Владислава и сидящей по правую руку от него Ксении, и тому пришлось отвести взгляд от улыбающейся нареченной, взглянуть на брата, едва стоявшего на ногах.

— Я бы хотел выпить, панове и пани, — он поднял бокал еще выше, отчего вино дрогнуло в нем от резкого движения, выплеснулось на платье сидящей подле Патрыси. — Я бы хотел выпить за наше королевство и нашу шляхту.

Задвигались с шумом стулья, повставали с мест шляхтичи, поднимая бокалы с вином или ставленым медом.

— За нашу шляхту, что наконец-то сломила этих московитских варваров, за гетмана Жолкевского, что ныне пирует в Кремле! Московия отныне станет лишь воеводством под дланью нашего короля. Да здравствует великая Речь Посполита, да хранит ее Господь и Святая Дева Мария!

Многие взгляды за столом тут же обратились к побледневшей Ксении: кто с любопытством, кто с неприкрытым злорадством. Она сжала ложку, что держала в руке, а потом подняла голову, казавшейся сейчас такой тяжелой от дум, тут же заполонившие ее, скрыла слезы, которые уже навернулись на глаза.

— Стольный град — еще не Московское царство! — твердо сказала Ксения, когда все, глотнув вина, расселись снова по местам, и за столом притихли, умолк смех. — Разве взят Смоленск? — и не смогла сдержать улыбки, видя, как отвели глаза в сторону шляхтичи, недавно пьющие за победу над Московией. Знать, не взяли еще пока крепость! Знать, не по зубам королю их ляшскому Смоленск оказался!

Владислав, поджав губы, повернулся к Ксении, но тут на его руку легла ладонь бискупа, качающего головой.

— Patriae fumus igne alieno luculentior {2}, - произнес епископ. — И так будет всегда. Помни о том и не суди строго.

Ксения не поняла первую фразу бискупа, встретила взгляд его пытливых, пронзающих глаз, дивясь тому, как смела ныне. В Московии она не посмела бы даже рта открыть, если сидела за одним столом с мужчинами на пиру, а тут же… И как? Едва ли не бросила в лицо собравшимся за столом шляхтичам, что и польское войско слабое, что никогда не покорится им Московия, не склонит головы. А потом погрустнела мигом, помрачнела — польские рати в Москве, успели ли Калитины уехать прочь из стольного града? И что там с Михасем, брате ее милым? Ведь тот во главе царской сотни ходит. Жив ли, здрав? Или срубила молодой дуб на корню ляшская сабля?

Так и сидела грустная до конца ужина, не притронувшись к фруктам, что подали напоследок. А потом тотчас ушла к себе в покои в сопровождении своей маленькой свиты.

За окном уже стемнело, оттого ей снова вдруг стали казаться комнаты замка неуютными и холодными. Хотя и запалили с десяток толстых свечей, света все же было недостаточно для работы, потому и другого дела не было, кроме как разговоры вести да игры разные. Но в шахматы Ксения не желала играть, ведь для того надо было идти в залу. Да и не с кем было — девицы не играли, Владислав был занят, уединившись снова с паном Матияшем, а с молодым Добженским Ксения не хотела играть сама. Она видела, как неприятно Владиславу ее невольное сближение с паном Тадеушем, оттого и решила «не дразнить боле гусей, чтобы не пострадали пятки», как говорила еще ее мамка Ефимия.