— Отойдите подалее, панна, — проговорил один из гайдуков, отводя Ксению за локоть прочь от клетки. Остальные достали из-за поясов плетки и уже от души хлестали по рукам казаков в исступлении, схватившихся за решетку и трясших ее будто дерево в пору урожая. Засвистела, заулюлюкала толпа, подбадривая гайдуков, и Ксения едва сдержала порыв поднять руки и закрыть ладонями уши, чтобы не слышать этих криков, спеша уйти от этой жестокости.

Она сама не поняла, как это было возможно, но внезапно через этот шум и гогот, через смех и улюлюканье до нее вдруг донесся чей-то окрик:

— Господи помилуй тебя, Ксения Никитична!

Ксения резко обернулась, испуганно обводя глазами стоявших за спиной. Сердце ее билось, словно пойманный в силок заяц. Кто ее окликнул? Кто-то в толпе? Но нет вряд ли — горожане сразу же бы обнаружили, если бы кто-то из толпы крикнул на русском. Знать, из клетки…

Она подняла глаза на узилище пленников и заметила человека, на котором ранее даже не остановила взгляд, прошла мимо. Высокий и широкоплечий, он был сильным, как медведь. Мощные мускулы отчетливо были видны через прорехи в порванной рубахе. Голова его, как у остальных, была гладко выбрита, только узкая полоска волос намечалась со временем превратиться в чуб. Она никогда бы не признала его без усов и привычной глазу широкой русой бороды, которой он некогда так гордился.

Ксения двинулась к клетке, отодвинув руку гайдука, что метнулся ей наперерез, и мужчина тоже пошел к тому краю клетки, где не было казаков. Заметив движение панны, туда же направился было и другой казак, скалясь злобно в почти беззубой улыбке, но мужчина его оттолкнул с такой силой, ударив кулаком в грудь, что тот повалился на землю да и не поднялся более, только застонал глухо от боли.

— Господи помилуй тебя, Ксения Никитична! — повторил мужчина, когда Ксения приблизилась к нему уже настолько, что могла даже различить, как бледна его кожа от мороза, а на носу образовались маленькая красная сеточка. Он вцепился двумя руками в прутья клетки, окинув грозным взглядом гайдуков за спиной Ксении. А потом улыбнулся криво той. — Что молчишь, боярыня? Это я должен крест святой творить, а не ты. Ведь я блазеня ныне вижу пред собой…

Ксения ахнула, прикрывая дрожащие губы ладонью, пытаясь справиться с тем ознобом, что внезапно прокрался под меха и стал трясти тело.

— Владомир!

1. Традиционное Рождественское кушанье из пшеницы с добавлением меда

2. Рождение Твое, Христос Бог наш, воссияло для мира светом знания. Ибо во время его служащие звездам были научены звездою (же) поклоняться Тебе, Солнцу правды, и знать Тебя, Восток свыше. Господи слава Тебе! (старослав.)

3. Жанр церковной гимнографии, краткое песнопение, выражающее суть празднуемого события

4. Дитя, родившееся вне брака

5. Все — названия незаконнорожденного ребенка в средневековой Руси

6. Хозяйственные постройки за крепостными стенами. Обычно там располагали скотные дворы, конюшни и другие вспомогательные службы

7. Разновидность булавы, признак военачальника у казаков в том числе

8. Железные рогульки с шипами. Предназначались для того, чтобы ранить копыта лошадей или ступни ног противника в бою.

— Владомир! — Ксения не верила своим глазам, шагнула еще ближе к узилищу пленников. Но это действительно был сотник ее покойного мужа. Хотя и выглядел ныне совсем иным, будто другой человек. Но глаза остались те же — светлые, с какой-то легкой грустинкой.

— Я, боярыня, — проговорил он и схватился за прутья клетки. — Я то. Признала, знать. А пан ляшский не признал…

Ксения шагнула еще ближе, робко положила ладонь на пальцы Владомира, человека из ее прошлой жизни, сжала его холодные руки. Он кивнул ей, и она почувствовала, как к глазам подкатили слезы при виде его уже обмороженной кожи.

— Как ты тут оказался? Среди казаков? — прошептала Ксения. Она заметила тень, мелькнувшую в глазах бывшего сотника, но что именно видела — сожаление, гнев или стыд, не смогла определить. Владомир на миг опустил голову, а когда снова поднял взгляд на Ксению, его глаза уже не были так спокойны, как ранее, потемнели.

— Я, Ксения Никитична, холоп подневольный. Боярин сгинул, вотчина сгорела. Куда мне идти? Хотел к Москве, супротив ляхов поганых воевать да не сошлось, схватили меня в приграничье казаки. Силой заставили к себе в сотню пойти простым рубакой, — Владомир лукавил, говоря то, но ни один мускул не дрогнул на его лице при этой лжи.

Верно, он шел по реке к Москве, да только передумал, сознав, что нет у него доказательств воли своей. Попадется рано или поздно на глаза из знакомых боярина кому, и все, пропала его душа. А там колодки за то, что из земель убежал, а то и живота лишат. Потому и повернул к казачьи землям, пробирался тайком, скрываясь от посторонних глаз. Он ведал, что там, в земле свободных людей, ему достаточно будет только крестным распятием греческим показать, что он той же веры, что и казаки, что довольно того будет, чтобы в ряды их встать. Так и сложилось. Выбрил голову Владомир на казацкий манер, снял с лица и усы, и бороду, сменил одежды. С тех пор он стал казаком лихим, ходя под хоругвью атамана Злотника, а вскоре и встал во главе сотни, стал преданным воином товарищества, намереваясь накопить довольно монет к тому серебру, что схоронил в надежном месте, чтобы потом начать новую жизнь на новой земле.