Ксения расправила подол платья аккуратно ладонями, переводя сбившееся дыхание. Нет, не работой мастериц была так поражена она, хотя, разумеется отдавала им должное, и не богатством платья — в Московии она частенько носила одежды, расшитые золотом и камнями побогаче этих, оттого невыносимо тяжелых. Нет, Ксения с трудом верила ныне, что эта женщина, что смотрит на нее из зерцала — она, Ксения Никитична, некогда московитская боярышня.

Женщина в отражении была другой. Тонкая и хрупкая, она тем не менее высоко держала голову, а спину прямой. Глаза сверкали в свете свечей каким-то странным светом. В них читалось многое: и собственное превосходство, и дерзость, и едва гасимая на губах улыбка. Все, чего не было ранее у той, прежней Ксении, взращенной подчиняться и быть в тени, подавлять свои желания и чувства.

Теперь она стала другой. Она изменилась. Не было никаких сомнений, что коли б довелось кому из родичей увидеть ее случайно, повстречаться даже нос к носу, едва ли те признали бы. Как едва признавала себя Ксения ныне. Владислав изменил ее, и эти перемены коснулись не только платья.

Владислав… Ксения долго лежала после молитвы без сна в пустой спаленке, слушая ночные звуки Замка. И гости, и большая часть слуг удалилась в город на вигилию, на ночное бдение, и должны были воротиться только под утро. Замок почти опустел, и то, что она осталась почти одна здесь, не могло не пугать Ксению. Особенно после того, что поведал ей Владислав. Она и ранее подозревала, что эти каменные стены хранят мрачные тайны, надежно скрывая их от тех, кому их знать было не положено. И рассказ Владислава только подтвердил то.

Юзеф — не сын пана Заславского, подумать только. Ксения закрыла глаза, стараясь не смотреть в темные углы спаленки, едва освещенные светом, идущим от огня в камине. Ей постоянно мнились тени в таких темных местечках, а ныне тем паче.

— Ты знаешь, брак с моей матерью у отца был вторым. Первый же был заключен, когда ему было двадцать два года от роду с панной из польского рода Дзедушинских, герба Сас. Моя бабка со стороны отца также была из польского рода, оттого и желала жену для сына не из Литвы. Вот и сговорили ему панну Каролу Дзедушинскую. Я не ведаю, какой была их совместная жизнь, про то отец не писал. Я знаю, что помимо Юзефа и Станислава у них было еще две дочери, но померли в младенчестве. Юзеф — их последний ребенок, — Владислав вздохнул, а потом продолжил тогда шептать прямо в ухо ту тайну, что поведал ему отец в последнем письме.

Через пару лет после рождения Юзефа поползли слухи о том, что пани Карола слишком много времени уделяет одному из пахоликов хоругви пана ордината. Стефан Заславский призвал к ответу и жену, и пахолика, но те сумели оправдаться, и того, кто посмел хулу возводить на жену ордината, наказали — вырвали язык, невзирая на сословие.

Но зерна сомнений все же упали в душу пана Стефана, и он приказал следить за своей женой. В итоге выяснилось, что слова те правдивы были — пани Карола тайно встречалась с тем самым пахоликом из герба Лелива. Выяснилось, что он когда-то служил у пана Дзедушинского, отца пани Каролы, а после поехал вслед за ней к Заславскому в земли, попросился в услужение, чтоб ближе к ней быть. Заславский сам застал их свидание, едва ему донесли о нем, желая увидеть своими глазами обман своей жены и своего вассала.

Пан Стефан не простил им обоим предательства. Шляхтича того в болоте живьем утопили в лесу Бравицком, где у Заславских угодья охотничьи. Причем, на глазах пани Каролы, что в ногах валялась у мужа, вымаливая жизнь своего любовника. Хотя пан Стефан сделал вид, что снизошел к ее просьбе — когда ее любовник был уже по плечи в трясине, бросил жене сук, сказал, что вольна она сама спасать того. Да верно все рассчитал — сил у пани Каролы было мало, и как та не билась, как не пыталась вытянуть любимого, не сумела.

После ее, впавшую будто в летаргию от горя, привезли обратно в Замок и заперли в одной из комнат северной башни, где она вскоре умерла. Уморил ли ее пан Стефан или она сама от горя сгорела — неизвестно. Но даже если и так, никто не посмел бы осудить его за подобное. Даже сам Владислав, повествуя о том, сверкнул яростно глазами, признавая за отцом право мести любовникам, и на миг Ксения снова увидела того Владислава, который был по-прежнему ей незнаком, который надежно был скрыт от нее — жестокий, властный, непримиримый.

— Что сделал бы я, будучи на месте отца? — повторил он вопрос Ксении, пораженной до глубины души жестокостью пана Стефана. — Я бы не стал топить того в болоте. Правая рука. Та, что держит основной привелей шляхтича, его честь — шляхетскую саблю. Вот чего я бы лишил того. А потом пустил бы на все четыре стороны сирым, в одной рубахе. И пусть жил бы, лишенный чести своей, паскуда…

Пан Стефан сперва заподозрил, что раз так зашло далеко у любовников, то и отцовство его детей быть может вовсе и не его. Станислав был точно Заславским — шляхтич еще не прибыл в земли ординации, когда тот на свет появился. Да и девки, его дочери, не особо интересовали его. Их можно было отдать в монастырь, замаливать грехи матери. А вот трехлетний Юзеф, что возился у его ног… Чей тот был сын? И всякий раз пан Стефан вглядывался в черты ребенка, выискивая хотя бы одну, что подскажет ему ответ на его вопрос. Паненка, прибывшая вместе с пани Каролой и бывшая при ней до самой последней минуты, на Библии поклялась, что Юзеф — сын пана ордината, но пан Стефан видел, как дрожит рука, лежащая на святой книге, как трясутся пальцы. И он оставил все, как есть. У него был Станислав, его наследник, а Юзеф… Нет, так и не смог впоследствии принять Юзефа пан Стефан, как ни старался. Всякий раз, когда он глядел на него, голова прямо раскалывалась от подозрений и мыслей дурных. И от воспоминания о пани Кароле… такой красивой и такой лживой.

Вскоре пан Стефан выехал на сватовство одного из пахоликов своей хоругви («Ежи», встрепенулась Ксения, и Владислав кивнул ей), да сам пропал при виде черных очей шляхтянки, ее улыбки да длинных смоляных волос. Обвенчался с ней, родился еще один сын, Владислав. Он-то и стал утешением, когда пришла весть о гибели в Молдавии старшего сына, Станислава. Но и сомнения стали расти с того дня, как опара для хлебов, стали терзать душу.

— Когда я на земли Северского пошел во второй раз, когда за тобой пошел, — прошептал Владислав. — Отец уже знал правду. Та самая паненка, прибыла в Замок, попросила встречи с отцом. Она умирала, ее тело терзали боли, и она каждый день молила Господа о смерти, но тот был глух к ее мольбам. И паненка ведала, за что ей такая кара. «Я солгала», поведала она тогда отцу. «Юзеф — не твой сын ординат. Пани Карола знала то точно!». Отец в тот же день написал и волю свою, и письмо ко мне с наказом любой ценой удержать ординацию в своих руках. Он знал, что сомнения будут в моей душе в верности передачи той не по старшинству, оттого и тайну эту открыл. Наказал в костеле обет дать, что никогда не отдам Юзефу владения Заславских, что передам их только сыновьям своим.