Она повернула голову и взглянула ему в глаза, свет свечей отразился в «осколках летнего неба», как поэтично назвал как-то очи Ксении пан Тадеуш, этот известный угодник паненок.

— А у тебя на плечах будет та шкура диковинного зверя, — прошептала она. — Как дань тому дню, когда мое сердце стало биться только для тебя. Когда я впервые увидела тебя…

Владислав снова заметил эту странную тень, которая набежала на ее лицо при этих словах, но решил тогда, что она появилась в ее глазах из-за тех воспоминаний, темных и страшных, что им пришлось собрать в Московии, прежде чем покинуть русские земли. Но сейчас эти маленькие штрихи — ее дрожащие пальцы, которыми она тогда провела по его лицу, ее подозрительно блестевшие глаза в свете огоньков свечей — не давали ему покоя. Какое-то смутное чувство терзало каждый Божий день, что он что-то пропустил, подготавливая основу для их брака с законником из Вильно, выверяя все бумаги. Или это было предчувствие, что непременно произойдет нечто, что снова встанет меж ними, помешает им соединить свои руки?

— Пан ординат? — вторгся в мысли Владислава слегка дрожащий голос войта, такого бледного, что казалось, еще миг и тот хлопнется без чувств на пол залы. Владислав резко выпрямился, и тот невольно шагнул назад, роняя шапку из рук. Но шляхтичу ныне было не до него. Он поднялся на ноги и под удивленными взглядами пана Матияша и секретаря направился к выходу из залы.

— Без меня, пан Матияш, будь добр! — бросил он на ходу изумленному каштеляну, и тот растерянно кивнул, принимая на себя обязанность вынести решение по этому делу.

Владислав же направился в ту самую галерею, откуда наблюдал тогда отъезд Ксении, снова распахнул окно, вызывая у хлопов, что расчищали снег во дворе удивленные взгляды. Они побросали лопаты в тот же миг, стянули шапки с голов и низко поклонились пану, и тот поспешил подать знак, чтобы возвращались к своей работе.

Что сказала она тогда, когда поднялась в санях? Что за слова? Он нахмурился, прижался лбом к холодной створке, надеясь остудить свою горячую голову. Отчего его так тревожит это? Отчего не дает покоя? Разве не должен он быть доволен и покоен, оттого что его будущее наконец-то вершилось так, как он желал?

— Расскажи мне об именах, — попросила Ксения как-то, когда он, видя, насколько расстроена Малгожата предстоящим отъездом панны и тем, что для нее места в санях панны нет, спросил, почему бы ей все же взять ту с собой. Ждала бы ее Малгожата в покоях, пока Ксения поклоны кладет в своей церкви или за оградой храма. Зато он был бы покоен, что не одна она, с паненкой своей.

— Каких именах? — нахмурился тогда Владислав, явно сбитый с толку такой резкой переменой темой беседы.

— Какими именами в твоем роду детей принято нарекать? — пояснила Ксения, улыбаясь ласково, гладя его по щеке, слегка колючей от двухдневной щетины. — Например, в моем роду детей нарекают по святцам. Реже — в честь родичей или благодетелей рода, членов царской семьи. А в твоем? Мне же надо знать, как детей наших будут звать.

«Наших детей!» Два простых слова, но от них почему-то у Владислава слегка закружилась голова. Он вспомнил Марию, живот которой уже стал большим и широким, и явно выдавался вперед, показывая окружающим, что вскоре в семье ловчего будет продолжение рода. Представил Ксению с такой округлостью живота, увидел мысленно, как хороша она будет, вынашивая его дитя.

— Я бы нарек сына Анджеем, — прошептал он хрипло. — Так звали деда моего по матери. Та всегда говорила, что второго сына непременно наречет в честь отца своего. Ведь это имя и в святцах ваших есть.

— Андрей, — кивнула Ксения. — В Московии был бы Андреем. А дочь?

— Подумаем о том после того, как сын на свет появится, — улыбнулся Владислав. — Первым будет сын, я знаю то. Я точно знаю!

И Ксения не стала спорить, не стала напоминать ему тогда, что они когда-то точно так же думали о сыне, а могла бы быть дочь…

Быть может, от того, что Владислав весь остаток вечера вспоминал о том ребенке, которому так и не суждено было появиться на свет, забыв про свои сомнения и предчувствия, к нему в ту ночь пришел этот странный сон, когда он ушел спустя время из темноты галереи в свою спальню.

Темнота. Темнота кругом. Ни зги не видно, даже перед собственным носом, а ведь он так близко поднес свои пальцы, что уже ощущает мягкость ресниц. В душу снова стал заползать тот липкий противный страх перед той неизвестностью, что таит эта тьма. Этот мелкий страх, недостойный мужчины, помнится, терзал его несколько недель после вызволения из плена Северского, и он долго боялся тогда сомкнуть глаза, боясь снова увидеть только мрак, когда откроет их в следующий раз. И бессилие… собственная слабость, когда он не сумел выполнить свое обещание. Когда оставил Ксению там, в землях Северского, чтобы потерять на долгие месяцы.

Владислав попытался пошевелить рукой, но с ужасом понял, что не может этого сделать сейчас, что ни руки, ни ноги не слушаются его. Как тогда. В том самом колодце.

Он старался дышать размеренно, успокаивая бешено бьющееся сердце, подавляя в себе панику, разрастающуюся в груди. Это сон, убеждал он себя. Я сплю и вижу сон. Это просто сон.

А потом откуда-то донеслись голоса. Он плохо разбирал слова, но зато различал голоса. Ежи, Стась и… Янек долговязый, которого зарубят в битве под Царевым Займищем, где они так славно разгромили русских, обратили тех в бегство, как зайцев. От мимолетного ужаса Владислав даже перестал прислушиваться к их словах, что долетали до него откуда-то издалека. Это сон. Я не могу быть в вотчине Северского. Это сон, твердил он снова и снова.