Ныне же за валахом шел Лешко, так же гордо и радостно глядящий на Анджея снизу вверх. Не Владислав, как на миг вдруг показалось Ксении в том мороке, что мелькнул перед глазами. Его улыбающееся лицо, устремленное на сына, его гордо выпрямленная спина. Он смотрит на сына, на его профиль, такой похожий на его собственный, а потом оглядывается назад, на Ксению, и подмигивает ей лукаво, мол, вот какой он у нас панич, моя драга…

— Какой он, мой татка? — снова спросил Анджей, глядя на мать пристально, взглядом отца, и она прикусила губу, чтобы сдержать эмоции, рвущие грудь. Она обняла сына, привлекла к себе, чтобы тот не заметил ее слез, навернувшихся на глаза, прижалась губами к его затылку, с непривычки удивившись тому, какими короткими стали пряди его волос.

— Он — истинный шляхтич, мой сыне. Высокий, темноволосый, красивый. Он сильный и ловкий, удивительно смелый.

— Как пан Лешко? — спросил Анджей, найдя единственного из окружающих его шляхтичей, подходящего по возрасту, которого он мог себе представить своим отцом.

— Нет! — воскликнула Ксения чересчур громко, отчего-то возмутившись такому сравнению. — Он другой, твой отец, Андрусь. Он… он самый лучший.

— Я знаю, дзядку мне сказал, — прошептал Анджей. — Он был самый-самый из всех шляхтичей, что были на земле. А еще дзядку сказал, что у моего отца был большой замок, даже больше, чем каменица пани Эльжбеты, своя хоругвь из самых храбрых и сильных пахоликов и острая-острая сабля. Верно, мама?

— Верно, сыне, — вздохнула тогда горько Ксения, дивясь тому клубку эмоций, что сплетались в груди. Она была зла на Ежи, что тот рассказывает мальчику об отце правду, совсем забыв о легенде, придуманной ими когда-то. Ведь по ней пани Катаржина была женой застянкового шляхтича из порубежья с Московией, и ее муж сгинул в омуте, что образовался десяток лет назад, когда Речь Посполитая и Московия схлестнулись в очередном противостоянии.

Но Ксения была рада одновременно, что Анджей будет знать об отце. Пусть не смотрит с восхищением на Лешко, пусть знает, что его отец в десятки раз превосходит шляхтича Роговского. Именно этого Ксении и хотелось в этот миг более всего.

Она смогла заснуть только под утро, но и этот короткий сон не принес Ксении покоя, не снял усталости навалившейся за прошедший день, не унял тревоги, плескавшейся в душе, а только усилил ее. Ведь ей в ворохе картинок, мелькавших перед глазами вместо размеренного хода сна, ей вдруг привиделся Ежи. Кровь стекала по его лицу, а губы распухли от удара. Один глаз заплыл и был едва приоткрыт. Страшная картина, заставившая ее пробудиться с бешено колотящимся сердцем в груди и пересохшими губами.

Анджея возле нее уже не было, его звонкий голосок слышался в гриднице, которому вторил низкий бас Ежи. Визиты пана Смирца, которого Андрусь считал своим дедом, всегда были в радость для мальчика, оттого, видимо, и выбежал из спаленки матери, едва заслышал голос деда за дверью. Ксения поспешила присоединиться к ним, наспех умыв лицо с покрасневшими от слез и бессонницы глазами, быстро натянув на себя суконную синюю юбку, украшенную по подолу широкой полосой тесьмы, зашнуровала шнуровку. Она часто ходила в подобном наряде, так схожем с одеждами холопок и бедных шляхтянок. Такое не жаль и запачкать, не то, что платье, со вздохом взглянула на вчерашнее суконное платье Ксения. Правда, вырез рубахи при этом был довольно широк, так и притягивало взгляд на ложбинку груди, в которой уютно лежал черный шнурок, на котором висело распятие, надежно укрытое полотном рубахи.

Может, потому так нахмурился Ежи, когда заметил наряд Ксении, вышедшей в гридницу, бросил ей тут же:

— Негоже пани как холопке или мещанке какой одежды носить!

— А ты купи мне, пан отец, побольше нарядов, чтоб каждый Божий день менять можно было да не жаль попортить! — отрезала с улыбкой Ксения, а потом подмигнула Анджею, что замер над кружкой молока, видя недовольство деда. — Да и до нарядов ли тут? Тут же не магнатский двор, хлопот хватает.

— Дерзости в тебе, пани Кася, с лишком! Надо этот лишок выбить, пожалуй. Мало я тебя стегал прошлого дня, — ответил Ежи, но улыбка, раздвинувшая его губы, свела на нет всю угрозу, что должны были нести в себе эти слова. Они оба знали, что едва ли позволят себе приобретение богатых платьев для Ксении. Два года последних были не особо урожайные, потому семян на сев не осталось по весне. Пришлось покупать со стороны, для чего Ксения отпорола часть жемчуга с платья, которое хранила в самом нижней ящике скрыни, завернутое в полотно. А потом и подати повысили этой весной. И снова пришлось взяться за ножницы, отрезая жемчужинку за жемчужинкой, словно по кусочкам отрезая прошлое.

Конечно, пани Эльжбета предлагала им свою помощь, готовая дать Ежи безвозмездно и серебра, и хмеля с зерновыми на посев, но тот гордо отказался от этого. Его и так тяготило, как подозревала Ксения, что добра в сундуках Эльжбеты поболе, чем у него самого.

— Прошлого дня… — начала было Ксения, но Ежи поднял руку, показывая, что не желает говорить о том, а потом стрельнул глазами в сторону Анджея, внимательно слушающего разговор матери и деда, даже позабыв о завтраке. Ксения замолчала, надеясь, что переговорит с Ежи после, но и когда тот ждал на крыльце, пока ему приведут оседланного коня из конюшни, не дал ей даже рта открыть о том, что вчера пришлось пережить.

— Не желаю говорить о том, — отрезал Ежи, сворачивая и разворачивая плеть. Он обещал вернуться в Лисий Отвор еще до полудня, но уже задерживался, замешкавшись за завтраком разговором с Андрусем. Еще неизвестно, что предпримет нынче Владислав, явно не желающий позабыть о том досадном происшествии на минувшей охоте.

— Но я хочу говорить с тобой, — упрямо заявила Ксения, трогая его за рукав жупана. — Я не буду говорить об охоте или о том, что натворила. Оправдаться хочу. О Лешко говорить хочу…