— Что-то с Ежи? — спросила она, а вместо собственного голоса вдруг услышала какой-то писк.

— С Ежи? — переспросила Эльжбета. — А что с Ежи? Что стряслось?

Обе женщина долго смотрели друг на друга, словно пытаясь понять, что каждая из них скрывает, а потом Эльжбета вдруг разрыдалась, уткнувшись лицом в край шали, и Ксения поняла, что причина подобного вида вдовы вовсе не в пане Смирце.

— Нет, пан отец в Заславе, и я не получала худых вестей оттуда, — поспешила успокоить Эльжбету она, быстро подошла и попыталась обнять, но та отстранилась от нее, не позволила коснуться себя. — Что с тобой, Эльжбета? Здрава ли ты? Твой сын…?

При упоминании о сыне пани Эльжбета зарыдала еще пуще прежнего, но все же качнула головой, показывая, что тот живой и здоровый. Ксения присела на край лавки, теряясь в догадках. Стукнула дверь, и в гридницу ступил Лешко, тут же окинувший взглядом растерянную Ксению и плачущую Эльжбету, что убежала тут же прочь, пряча свои слезы от шляхтича.

— Что стряслось? — спросил он Ксению, и та покачала головой, показывая, что не знает. Лешко пожал плечами, стянул с рук кожаные перчатки и стал греть замерзшие пальцы у печи. Тихо суетились две холопки, накрывая на стол, чтобы гости могли перекусить. Ксения от еды отказалась, только выпила горячего травяного отвара с медом, размышляя о странном поведении Эльжбеты, а вот Лешко не стал себе отказывать ни в чем — предстояла еще обратная дорога по морозу студеному, и чем полнее будет желудок, тем дольше не замерзнет тело.

Эльжбета спустилась, когда эта странная трапеза, прошедшая в полном молчании, подошла к концу, и Лешко уже вытирал рот рушником, а Ксения поднялась из-за стола, стала глядеть через морозные узоры во двор. Она была по-прежнему бледна, но уже не плакала.

— Прости, что напугала тебя, — дотронулась она до плеча Ксении. — Я сама не своя ныне от страхов своих, и вот еще и тебе передала его невольно.

— О Ежи тревожишься? — спросила Эльжбету Ксения, и та грустно улыбнулась.

— И о нем, и о сыне, и о себе… обо всем сердце болит и обо всех, — странно ответила она. — Не бери себе на сердце мою грусть, не надобно. Все решится. Как Андрусь? Что ты не взяла его с собой? Я уже успела соскучиться по этому непоседе.

Далее разговор пошел об Анджее. Эльжбета расспрашивала о мальчике, о его здоровье, что он делает в эти зимние дни, ждет ли праздника с нетерпением, как ждали его когда-то ее собственные дети. Ксения оживилась, отвечая на многочисленные вопросы, забыла о том, как встретила ее вдова, а после, когда по знаку Эльжбеты холопка принесла разукрашенную красочно деревянную саблю, аккурат для мальчишеской руки, заулыбалась.

— О, Андрусь уже давно говорит о сабле. Какой же я шляхтич без сабли, мол. Совсем заговорил Ежи своими просьбами, и тот пообещал ему непременно подарить ту.

— Ну, пусть тогда у Андруся две сабли будут, — улыбнулась в ответ одними губами Эльжбета. — Ведь Ежи непременно привезет подарок Андрусю, раз обещался. Он обожает его, как своего… а потом помрачнела вмиг, словно сообразив, что именно сказала, не подумав, и Ксения поспешила успокоить ее, погладила белую ладонь, показав тем самым, что не обиделась.

Они выехали со двора пани Эльжбеты еще засветло, словно помня о том, что случилось прошлой зимой, о том нападении волков и том, что случилось позднее, в лесной сторожке. Ксения ясно прочитала это в глазах Лешко, когда он вдруг взглянул на нее с каким-то странным огнем в глазах, стало неловко при воспоминании об этих самых руках на ее теле, и этой волчьей шкуре на ее обнаженных плечах.

Она вдруг прочитала во всем его облике решимость совершить нечто, и потому ничуть не удивилась, когда он вдруг схватился за узду ее Ласки, останавливая ту, едва они выехали из леса и вдали показались дымы, что стояли подле двора пана Смирца.

— Я все ведаю, Кася, — произнес Лешко, глядя ей прямо в глаза, и она замерла, ожидая его дальнейших слов. — Ведаю про прошлое твое, про то, что невенчанной женой у магната Заславского ходила, что уехала от него, когда жениться тот надумал. И что сына его родила без ведома его тоже ведаю.

Ксения не стала поправлять его, говорить, что и прав он, и в то же время ошибочны его слова. Просто молча ждала, что скажет ей далее, и он недолго томил ее неизвестностью:

— Он ведь проведает о том рано или поздно, Касенька. Сына украсть — это не коня увести у шляхтича. А ведь для Заславского ныне это продолжение рода, и всегда Андрусь будет первым, пусть и незаконным сыном. Это многое значит, сама понимаешь. А когда про воровство ваше узнает, то пощадит ни тебя, ни отца твоего. А Андрусь… ты потеряешь его, Кася. Готова ли ты к тому?

— Я не потеряю Андруся, — отрезала Ксения, желая пустить снова Ласку по дороге, но Лешко твердо держал узду в своей ладони.

— У меня есть вотчина в порубежье, рядом с Московией. Ты ведаешь, что за земли там, сама росла в порубежье. Давай уедем туда: ты, я и Андрусь твой. Он сыном мне станет, а ты женой. И никогда, веришь, никогда не буду различать Андруся и других детей, что будут у нас! Мы выстроим дом, каменный, как у пани Эльжбеты, поднимем вотчину из пожарища. С тобой я готов на то. А не пожелаешь — пойду на службу к магнату какому, я смогу, вот увидишь! Как пани те, что в Бравицкий лес приезжали, одеваться будешь, в злате и бархате ходить. Только дай мне свою руку, Кася. Касенька моя… — завершил он свою речь шепотом, и сердце Ксении дрогнуло от сочувствия к его положению ныне: она-то знала, как никто, как тяжело любить и не получить того, что так страстно желаешь.