Он смолк, прикрыл глаза на миг, пытаясь скрыть эмоции, что промелькнули в их глубине в этот момент, а когда открыл их снова, уже был готов улыбнуться ей, как прежде, легко и непринужденно, взял ее под руку и продолжил путь.

— Тогда скажу пани, как есть, как ее друг. Не стоит делать того, о чем пани может пожалеть позднее, что может бросить тень на ее имя.

— О, думаю, я и так уже сумела сделать то смелостью некоторых своих поступков. Взять хотя бы стрельбы! — деланно безмятежно рассмеялась Ксения, но Добженский даже не улыбнулся в ответ.

— Пани ведает, о чем я речь веду. Я не хочу, чтобы душу пани спалило тем огнем, который пани пытается разжечь ныне. А так и будет. Пани не получит того, что ждет, только обожжется, если не сгорит… И паничу толки позднее не на пользу будут. Уж лучше так, как есть.

— Уж лучше пану сказать прямо то, вокруг чего он так долго ходит! — резко заметила Ксения, злясь на себя на страх, вспыхнувший в душе. Что такого знает Добженский, что неведомо ей? Какие еще препоны встанут у нее на пути? — Ну же!

— То, что задумала пани, не приведет пана Заславского к алтарю, — быстро проговорил Добженский, словно боясь передумать и промолчать о том. — Не приведет.

— Пан Добженский не может ведать, что творится в душе и голове пана Заславского, — ответила Ксения, вырывая свою руку из его пальцев.

— Если только он сам не делает из того тайны! — парировал ей Тадеуш, и она замерла, напряженно вглядываясь в его лицо. Она заметила, что он уже раскаивается в том, что завел этот разговор, и что скоро закроется от нее, сохранит в тайне то, что ненароком едва не открыл. Оттого и поспешила заставить его продолжить.

— И что же известно пану Тадеушу, что неведомо мне? Что известно пану? — но Добженский упрямо молчал, только взгляд отвел в сторону, явно недовольный тем положением, куда завел его язык. — Пану известно про псов, что брешут на луну порой от тоски и безделья? Думаю, пан поймет к чему я то сказала…

Она развернулась, чтобы уйти и уже сделала около десятка шагов, как ей прилетели в спину тихие слова:

— Когда пан бискуп настаивал на женитьбе пана Заславского на пани, пан ординат сказал про обман единожды солгавшего и про ад, — было слышно, с каким трудом произносит Добженский эти слова, как затихает его голос к концу фразы, и Ксения едва расслышала его. — «Скорее ад замерзнет, чем я снова пущу ее в свою жизнь», таковы были слова пана. Так что прошу пани…

Но Ксения уже не слышала его, удаляясь прочь быстрыми шагами, унося от его взгляда свою боль и свои слезы, навернувшиеся на глаза при этих словах. Ушла на крепостную стену, где так любила когда-то прятать от всех свои обиды и горечь, разделяя их только с ветром, что трепал подол ее платья и пытался выбить еще локоны из сетки на затылке, да с звездами, сочувствующе моргающими с вышины. Ей казалось, что до того, чтобы склонить судьбу в свою сторону, ей остался только один маленький шажок, а оказалось, что шагать-то и некуда…

А потом встрепенулось тело, напоминая, какими жаркими были поцелуи в лесу, какими крепкими объятия. Невозможно быть равнодушным, когда так горячи руки и губы, когда так сверкали глаза… Она взглянула на окна залы, в которых виднелись неясные силуэты шляхты через тонкие занавеси. Скоро часы на Башне пробьют полночь, и пан ординат покинет залу, чтобы отдохнуть перед дорогой в свои дальние охотничьи угодья. И тогда она пойдет в его покои и заставит его наконец-то открыться ей, заставит его понять, что несмотря на все обиды, им нельзя быть раздельно друг от друга, что сама судьба выбрала их некогда и поставила в пару, жестоко карая за нарушение своей воли.

Ксения продрогла до самых костей, ведь тонкий атлас не защищал от холодного зимнего ветра. Испугалась, что подхватит горячку в своем стремлении остудить голову, поспешила уйти с мороза, направилась в свою маленькую комнатку под крышей Южной Башни, чтобы хоть немного согреться да обдумать все хорошенько.

Уже ступив на витую каменную лестницу башни, в узкий темный коридор, в котором в скудном свете луны, падающем через узкие окна, можно было только на пару шагов вперед разглядеть путь, Ксения вдруг остановилась, замерла, занеся ногу на очередную ступеньку. Долгие годы охоты и выслеживания зверя в лесу вместе с Лешко не прошли даром — все ее нутро сейчас вопило во весь голос о том, что не только ее шумное дыхание раздается в тишине коридора, что не только ее глаза вглядываются в окружающую темноту. Она стала разворачиваться, пытаясь определить, не позади ли ее почудившаяся опасность, как ее предплечья вдруг обхватили крепкие пальцы, а ее саму прижали спиной к холодным камням стены.

Ксения выставила руку вперед, словно пытаясь остановить нападавшего, и наткнувшись пальцами на широкую пластину с гербом, убрала руку тут же, позволила губам прижаться к ее рту.

— Почему ты такая холодная? — прошептал Владислав прямо в ее губы, проводя ладонями по гладкой ткани, обтягивающей ее стан.

— Нынче такой морозный день, пан ординат сам мне давеча сказал то, — ответила Ксения и почувствовала ртом его улыбку, тут же скользнувшую по его губам.

— Пани же сказала, что не боится мороза, разве не верно то? Да и я ведаю способ согреть пани, коли та позволит.