— Как тогда, в Москве. Раз увидел твои глаза и пропал напрочь! Забылся, совсем забыл, кто я и где, наплевал на все предосторожности. В ту ночь мы все знали, что московиты худое задумали, мало кто решился на улицы выйти. А я пошел, я ограду твоего дома обходил, чтобы прийти через нее к тебе на двор следующей ночью, искал лаз или слабое место. Вот и словили меня на обратном пути, повязали, как кутенка какого! Хорошо хоть Ежи подле был, немало мы московитов уложили, пока Северский не подошел. Видишь, как задурманила ты меня тогда! И сейчас дурманишь. Довольна, Ксеня? Я же чую, что ты улыбаешься, — Ксения тут же поспешила убрать с лица ту улыбку, что расплылась на губах, едва она услышала первые слова из уст Владислава. Но ей это не удалось — та никак не хотела уходить, прятать то счастье, что вспыхнуло в ней. — Я сразу узнал тебя тогда, в возке. Будто огнем опалило! Надо было голову свою слушать, что твердила оставить тебя прямо там, на дороге. Но я не смог этого сделать… не смог… Я ведь думал о тебе, моя драга. Потом, после того дня. Сначала часто, потом забылось, только изредка приходили думы… Не веришь? — спросил Владислав, ощущая спиной, как она качнула отрицательно головой при его признании. Он резко вдруг повернулся к ней, так резко, что она отшатнулась от него, испуганная тем незнакомым ей огнем, что горели ныне его глаза.

— Пан Владислав! — донеслось до них из-за ельника. Это был голос Ежи, кричавший им о том, что ось заменена, и можно трогаться. Ксения посмотрела в сторону лагеря, потом перевела глаза на Владислава, что снова стал прежним за это короткое время, что она не глядела на него. Исчезла прежняя горячность, тот блеск глаз, так настороживший Ксению. Снова перед ней был хладнокровный надменный шляхтич.

— Значит, не ныне, — проговорил он тихо, а после протянул ей руку. — Пойдем. Пора ехать.

Ксения еще долго прокручивала в голове разговор в лесу, наслаждаясь каждым словом из речей Владислава. Она знала это сама, она чувствовала, как переменился он к ней в последнее время. Она ведь так хотела этого.

— Я хочу, чтобы меня любили, — вдруг сорвалось с ее губ, и она замерла, услышав эти слова в тишине возка, испуганно покосилась на Марфу, сидевшую напротив.

— Не время для того, боярыня, — тихо ответила та, глядя куда-то за плечо Ксении. — Совсем не время.

Марфута сидела, напряженно распрямив спину, бледная лицом, как полотно поневы. Привычный Ксении задорный блеск ее глаз погас, сменившись отчаяньем, которым так и кричал весь ее облик. Она крутила в руках маленькую деревянную игрушку, как разглядела Ксения. Видать, один из ратников польских, Остаф, что вечно вырезал своим острым ножом с коротким лезвием из сучьев всякие поделки, сделал Марфе небольшой подарок, так сильно напоминавший ныне той о сыне.

Сыне, которого она так давно не видела. Ксении стало неловко за то ощущение счастья, что прямо распирало ее сейчас, блеск которого слегка померк перед мыслью о том, что ждет их обеих впереди. Она нынче же выведает у Владислава, что тот решил на их счет, что за доля ожидает его пленниц, уже совсем позабывших о своем полоне.

Как решила, так и сделала. Подошла, как встали на ночлег, к Владиславу, спросила о том, чтобы наедине переговорить. Тот вдруг улыбнулся, кивнул, но только указал в сторону небольшой речушки, что была в десятках двух саженей от места их стоянки, мол, туда иди и жди меня там, в надежном укрытии кустов, что росли на берегу. Значит, будет плавать ныне вечером, подумала Ксения, подчиняясь и направляясь к речушке, как делал это всякий раз, когда они останавливались недалеко от воды. Она же будет сидеть на берегу и смотреть, как он ныряет вглубь темной воды, подавляя в себе страх, что его голова может как-нибудь не появиться на поверхности.

Ксения присела на берегу, тронула рукой воду, наслаждаясь ее прохладой сразу охватившей пальцы. Вдруг вспомнила, как Владислав принес ей с другого края пруда, у которого они останавливались несколько дней назад, желтые маленькие цветы, уронил ей на подол, что тут же намок от капель, стекающих с длинных стеблей, падающих с плеч и волов Владислава, что навалился на Ксению, целуя ее в губы. А потом он потянулся к завязкам ее повойника, желая стянуть его с головы, выпустить на волю косы Ксении, что так не давали ему покоя. Ксения тогда едва успела перехватить его руки, качая головой, и он уступил ей.

— Какая дикость! — прошептал, улыбаясь, он тогда прямо ей в губы.

Ксения взглянула на свое отражение в мутной воде речушки. Марфута всегда приговаривала, заплетая ее косы, что волосы — самое богатство Ксении, самая ее краса. А потом вспомнилось острое разочарование в глазах Владислава, когда она запретила ему снимать повойник с ее головы. Для нее это было последним символом ее принадлежности Северскому, ведь только муж может видеть волосы… только муж…

Ксения вдруг потянулась к кике и легко скинула ее наземь, вслед полетела кисея, а после развязались повязки повойника. Две длинные толстые косы упали с головы, ударяя ее по спине и плечам, и она тут же принялась за них, стала расплетать, распускать волосы. Вскоре дело было сделано — светлое золото волнами рассыпалось по ее плечам, укрывая ее будто покрывалом. Она склонилась снова над водой, вглядываясь в свое отражение и замирая от собственной смелости и дерзости. Ее последняя стена между ней и Владиславом пала ныне, и сердце так тревожно вдруг заныло в груди, ощущая только теперь конец ее прежней жизни.

А я недурна собой, — вдруг подумалось Ксении, глядя на собственное отражение. Да, ее нос не был длинным и тонким, а скулы более выразительными, чем она того желала бы. Но зато ее лицо было не так кругло, как у Марфуты, а глаза были гораздо больше, губы пухлее. И волосы… Она редко видела себя с распущенными волосами и ныне была поражена своим отражением.

Где-то справа хрустнула ветка в зарослях кустарника, и Ксения вздрогнула, отстраняясь от воды. Она хотела окликнуть Владислава, который, как она думала, зашел с другой стороны, немного правее от нее, но не стала этого делать, движимая осторожностью, и правильно сделала, ведь спустя миг до нее донесся голос одного из пахоликов. Она замерла, боясь обнаружить свое присутствие здесь да еще с непокрытой головой, и стала слушать их разговор, с трудом, но понимая ляшскую речь, к которой уже привыкла за эти дни.