— Ты мне не веришь? — спросил я Аль-Серраса на следующий день на палубе второго класса. — Она точно музыкант. Я это докажу.

Я подошел к молодой женщине, мы представились друг другу и обменялись парой-тройкой ничего не значащих фраз: как обидно, что стоят такие ненастные дни, солнце в открытом море было бы захватывающим зрелищем; удивительно, как это чайки забираются так далеко от суши. Потом, не глядя на меня, она тихо сказала, что ее нисколько не привлекает океан и что вообще ее мутит от этого путешествия.

— Вы везете его с собой? — по-английски спросил я.

— Что везу?

— Ваш инструмент?

— Какой инструмент? — Она зябко поежилась и сунула руки под мышки.

— Прошу вас! — сказал я. — Если я предположу, что это скрипка, а на самом деле это окажется альт, то вы затаите на меня обиду. Я ничего не понимаю в альтах, знаю только, что на их тему не следует шутить. Так помогите мне. Скажите, на чем вы играете.

Она высвободила руки и медленно опустила их вниз.

— Извините, я не очень хорошо говорю по-английски.

— Гораздо лучше, чем я. А какой ваш родной язык?

— По-испански я не говорю, — ушла она от ответа.

— А по-французски? — вмешался в разговор Аль-Серрас.

— Очень плохо, — сказала она. — А как у вас с немецким?

— Мы готовы говорить с вами на любом языке, — заявил я, и Аль-Серрас широко открыл глаза.

— Мы возвращаемся домой, в Испанию, — уточнил он, спасая ее от моих расспросов. — А вы?

Она снова обхватила себя руками, прислонилась левой щекой к плечу и уставилась на поручни. Затем развернулась и молча ушла.

— Ну ты молодец, — проворчал я.

Он покачал своей волосатой головой и поднял ладони:

— При чем тут я? Это ты ей нагрубил.

Кое-что мне удалось прояснить с помощью почитательниц Бетховена. С этими двумя пожилыми дамами я познакомился во время прогулок по палубе второго класса, и у нас уже состоялось несколько бесед на тему «новой музыки», как называла одна из них все, что было написано после 1820 года, даты рождения ее матери. Дамы сообщили мне, что эта девушка была родом из Северной Италии. Они не смогли произнести ее фамилию («В ней почти два десятка звуков»), но звали ее Авива. Они точно знали, что у нее была долговременная виза в США и приглашение в Филармонический оркестр Нью-Йорка. Однако, едва прибыв в Нью-Йорк, она тут же решила вернуться обратно и зарезервировала каюту на том же пароходе.

— Вы полагаете, что это страх перед сценой? — спросила меня темноволосая женщина, любительница раннего Бетховена.

— Не думаю, — ответил я. — Если ей предложили работу за рубежом, значит, у нее был серьезный опыт выступлений в Италии.

— Конечно, — сказала вторая матрона. — Я думаю, это что-то личное. Возможно, любовь.

— Кстати, кожа у нее на пальце ровная, — добавила темноволосая. Увидев удивление на моем лице, пояснила: — Она давно не носит на нем кольца.

— А может, никогда и не носила, — поддакнула ее подруга.

Чуть позже появился Аль-Серрас с жалобами на соседа по столику, который весь обед оплакивал свои пропавшие миллиарды.

— Они называют его «черным вторником», — ворчал он. — Сначала «черный четверг», теперь «черный вторник». Вся неделя — сплошной мерзкий синяк.

— Что ты думаешь о концерте?

— Еще одном?

— Ну да. Втроем.

Капитан выделил нам небольшой зал, чтобы мы могли прослушать Авиву. Она пришла со скрипкой, но не торопилась вынимать ее из футляра. Аль-Серрас всячески подбадривал ее, так же как подбадривал меня, когда мы впервые играли вместе во дворце в Париже. В такие моменты, отвлекаясь от тревоги за будущее, забывая про свой неуемный аппетит и необходимость самоутверждаться, он бывал великолепен.

Мы дружно уговаривали Авиву, но она не поддавалась.

— Ведь это огромный шанс для вас, — отчаявшись, сказал я ей. — Неужели вы этого не понимаете?

— Я знаю, насколько вы известны, — кивнула она.

— Не спорьте с ним, — вступил Аль-Серрас. — Это бесполезно. Сделайте это для меня.

— Я подумаю, — сказала она.

— Никаких раздумий. Просто скажите, что вы согласны.

Я хотел, чтобы она играла с нами, но не хотел, чтобы он упрашивал ее.

— Не спешите, мисс…

— Да-да, подумайте над нашим предложением, — опять влез Аль-Серрас.

Она кивнула и повернулась уходить. Аль-Серрас подмигнул мне и принялся перелистывать разложенные на крышке рояля ноты.

— Аи revoir, —попрощался он с Авивой. — Встретимся позже, на палубе. Будьте любезны, закройте за собой дверь. — Затем обратился ко мне: — Слушай, Фелю, не взглянешь сюда? — Он извлек из пачки нот листок: — Что-то никак не могу уловить нужный ритм.