Да, она почему-то сразу поняла — еще когда учитель описывал проволочки с погребением, последующую эксгумацию тела и перенос останков, а затем повторные похороны, которые он вместе с группой других почитателей гения оплатил из своего кармана, — она сразу поняла, что он привел ее сюда, чтобы соблазнить.

Детали не имели значения, и она постаралась забыть их, насколько возможно. Мрамор был скользким и холодным. Ступеньки — узкими. Она семь или восемь раз сильно ударилась головой о постамент, и к тому времени, когда они достигли Болоньи, голова у нее невыносимо болела. В повозке он протянул ей свой носовой платок, и она посмотрела на него с недоумением, пока он не показал ей на юбку. Затем он вспомнил, что забыл запереть калитку.

Когда он вернулся, она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Она чувствовала на себе его взгляд. Поднималось солнце, разгоняя утреннюю дымку, но она не шевельнулась даже тогда, когда у нее свело плечо и шею, даже тогда, когда он положил ее руку себе на колени.

Повторных попыток он не предпринимал. На протяжении следующих нескольких месяцев он снова стал таким, каким был прежде: внимательным наставником, простившим ей неудачное выступление у Маджоне, всегда готовым поправить отеческой рукой слишком напряженное плечо или неправильное положение запястья. Затем он перестал к ней прикасаться, даже смотреть на нее избегал. Понадобился еще месяц, чтобы Авива поняла, что происходит, а через месяц поняла это и Нонна.

Учитель забрал у нее скрипку Маджоне.

Спустя две недели, вернувшись, он велел ей собрать вещи. Он привез ее в женский монастырь далеко в горах, рядом с австрийской границей. Он объяснил, что ей позволено жить здесь вместе с другими падшими женщинами. Она заплакала, но он напомнил, что музыка способна процветать в самых неожиданных местах, например в Консерваторио делла Пьета — венецианском приюте, где рыжеволосый священник-композитор Антонио Вивальди создал из девочек-подкидышей великолепный хор и оркестр.

— А здесь есть оркестр? — спросила она, глядя на потрескавшиеся стены, окружавшие каменистый двор без единого дерева.

— Нет.

Перед отъездом он шепнул ей: «Если будет мальчик, назови его Николо». Это был единственный раз, когда он дал понять, что знает о ее положении.

Она плюнула на землю между ними.

Вдали раздался звук сирены.

— С тех пор я ненавижу Паганини. Когда бы я ни слышала его высокомерные каприччио, я каждый раз думаю о том, как он пытается сунуть свои безжалостные пальцы туда, где им не место, — надеюсь, вы простите меня за этот образ.

Я сделал последний глоток остывшего кофе.

— Вы молчите, — промолвила она.

— Ужасная история.

— Она вас шокировала.

— Думаю, что да.

— Вы не верите в мою искренность? — Она откинулась на спинку стула.

— Нет, я верю. — Я помолчал и глубоко вздохнул. — Эта история напоминает мне о том, что случилось с одним очень дорогим мне человеком. О том, чего я никогда не смогу забыть.

Она пристально смотрела на меня:

— Я и не утверждаю, что в этом случае было что-то исключительное. Я о нем почти не вспоминаю. И вообще давно забыла бы, если-бы не…

Она замолчала, глядя через мое плечо. Аль-Серрас стоял в дальнем углу кафе, возле барной стойки, и махал нам рукой.

— Наверное, сделать ничего нельзя?

— В большинстве случаев нет. В моем — можно.

Казалось, она ждет моего следующего вопроса.

А может, она просто размышляла, стоит ли продолжать откровенничать.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Нет, — сказала она решительно. Даже не оборачиваясь, по слегка изменившемуся выражению ее лица, напряженным плечам и неестественной улыбке я понял, что к нам идет Аль-Серрас. — Мне нужно кое о чем позаботиться. Может быть, прямо сейчас, может быть, через год. Именно поэтому я не могла остаться в Америке. Извините, что я не полностью ответила на ваши вопросы.

Он подошел и опустил руку мне на плечо, шмякнув об стол чашку кофе с такой силой, что на столешнице образовалась небольшая лужица. Нас обдало запахом лаванды. Его громкий голос почти заглушил последние слова Авивы.

— Ну и дела! — проревел он. — По информации моего брокера, у меня не осталось ни цента! — Он сжал руку Авивы: — Хорошо, что у тебя осталось пятьдесят долларов, которые та дама дала тебе на пароходе.

Авива вежливо кивнула и перешла с немецкого языка на английский, которым владела чуть хуже:

— Это лучше, чем ничего.

— Тогда все в порядке, — радостно улыбнулся Аль-Серрас. — Все бедные.

Я не был бедным, и работы у меня было больше, чем я мог сделать. Как раз перед поездкой в Америку студия грамзаписи Reixos предложила мне записать четвертую пластинку. Они нашли мне аккомпаниатора, но он меня не устраивал. Я не хотел, чтобы в записи мое исполнение звучало вдвое хуже, чем на концертах.