— Маленький дезиллюженс ей просто необходим, — заявляет Голубовский. — Для неграмотных объясняю. Дезиллюженс — английское слово, обозначающее утрату иллюзий. Лялечка витает в облаках, пора ей спуститься на землю.

— Вот именно, — буркнул Лупатов. — Так что?

— А что плохого витать в облаках? — спросила Санька. — Лялька мне даже нравится. Она не злая.

— Злая, не злая, какая разница, — проговорил Лупатов.

Лупатов согласился стать главным братом только при том условии, что все воспитатели и преподаватели будут «охвачены» деятельностью союза. «Чтоб знали», — мрачно сказал Лупатов. Химик и зоолог Сто Процентов, например, получил от нас аккуратно отпечатанное на интернатской машинке письмо, в котором ему предлагалось взять повышенные обязательства к съезду учителей и выплачивать алименты малолетнему сыну в размере не двадцати пяти, а ста процентов «в соответствии с одним из выученных вами наизусть жизненных принципов».

Литераторше Наталье Ивановне подложили в журнал такую записку:

Прочитав записку, Наталья Ивановна мучительно покраснела и беспомощным, растерянным взором окинула сидящих перед ней учеников. Потом на глазах ее показались слезы, и она выбежала из класса.

— Сработало, — сказал на перемене Голубовский.

— Мне ее жалко, — заявила Санька, — вы, мальчишки, ничего не понимаете в любви.

— Нечего влюбляться в директоров, — жестко сказал Лупатов.

Само собой, жалоб на наши действия ни от Натальи Ивановны, ни от Ста Процентов не поступило. Мы тонко затронули интимные струны их жизни, и они не хотели, чтобы кто-то слышал, как они звучат.

Леокадия Яковлевна Орловская, в просторечии Лялечка, была в сущности безобидным, восторженным существом. В голову ей часто приходили прожекты. То организовать свою картинную галерею, то послать подарок детям Кампучии, то отправиться в сказочную поездку.

Не все затеи шли прахом. Для галереи мы получили две картины от местных художников. На этом все и кончилось. Подарок детям Кампучии застрял на стадии обсуждения. Никто не знал, что туда слать. Но с поездкой вышло. Быть может, не Лялечка, а Петр Васильевич добился всего, но в каникулы мы съездили на Рижское взморье. И там я видел своих лебедей.

Лялечка была совершенно счастлива.

— Мы будем все время ездить! — восклицала она. — И в Крым, быть может, в другие страны! Ведь мы такие же дети, как все, почему нам лишаться радости?

— Раскудахталась, — едко сказал Лупатов.

— Дезиллюженс! — твердил Голубовский. — Причем самый прозаический. Например, положить в сумку дохлую крысу!

— Ой! — взвизгнула Санька.

Крыса! — ликовал Голубовский. — Дохлая крыса среди: французских помадок, дезодоранчиков и духов!

— А что! — Глаза Лупатова загорелись. — Неплохо.

— Просто и гениально! — отозвался Голубовский.

Лупатов прищурился.

— А что думают об этом другие братья? Например, Кротова.

Рая растерялась и опустила глаза. Это бессловесное создание мы приняли потому, что оно неразлучно с Санькой Рыжей. «Без Райки я никуда», — заявила Саня. Я решил выручить Кротову.

— Что тут думать, дело надо делать.

— Вот ты и сделаешь, — Лупатов усмехнулся.

— Нет, — ответил я твердо, — крысы не моя специальность.

— Признаться, и я как-то с крысами не в ладах, — вздохнул Голубовский.

— Ладно, я сам, — сказал Лупатов. — Вопрос второй. О новых членах.

— Я давно говорил, что надо Буркова, — сказал Голубовский.

Лупатов словно его не слышал.

— Я считаю, — сказал он медленно, — я думаю… надо принять Вдовиченко…

Воцарилось молчание.

— Так он же в больнице, — проговорил Голубовский.

— Завтра выходит.

— Задохлик… — нерешительно сказал Голубовский. — Какой в нем толк?

— А я считаю, правильно! — сказал я. — Вдовиченко умный и хороший человек. Он нас поймет. Лупатов обвел всех глазами:

— Вдову травят. Если мы его примем, он будет под нашей защитой.

— Защита, — пробормотал Голубовский, — хорошенькое дело… Против Калоши не попрешь.

— Ну, это посмотрим, — произнес Лупатов. — У меня все. Что там у нас с финансами, Голубок?

— С финансами? — Голубовский вздохнул и вынул из кармана бумажку. — За последнюю неделю курточный фонд дал нам два рубля семьдесят копеек. Один рубль поступил от Кротовой, и двадцать копеек, найденные на городской улице, взнес гражданин Царевич. Таким образом на сегодняшний день в кассе три рубля девяносто копеек.