— Но за что? — На бледном лице Заварзина выступил лихорадочный румянец. — Я никого не оскорблял! Это несправедливо!

— Ты умный человек, Заварзин. — Петр Васильевич положил ему руку на плечо. — Перебирая гнилую картошку, подумай о том, что такое справедливость. Самое время об этом подумать.

Заварзин молча кусал губы.

Тихого обхода сегодня не получалось. В столовой плакала Клеопатра. Нет, это вовсе не прозвище. Румяную, внушительных размеров заведующую в самом деле звали Клеопатрой Петровной. Фамилию же она имела вполне прозаическую — Рыбкина.

Клеопатра Петровна Рыбкина заливалась слезами. Внезапно непостижимым образом протухла капуста, которую солили в прошлом году.

— Но почему протухла? — вопросил Петр Васильевич.

— Не знаю! — Клеопатра утиралась платком. — А какая капуста! В исполкоме все время просят. Солила по шведскому способу.

— Вот вам и шведский, — сказал Петр Васильевич. — Вся протухла?

— Две бочки.

— А третья?

— А третья нормальная. Петр Васильевич, это диверсия!

— Что вы мелете, Клеопатра Петровна?

— Диверсия, говорю вам, диверсия! Не могла она просто протухнуть!

— Кадки мыть, надо! — рявкнул Петр Васильевич. Клеопатра Петровна взвизгнула.

— Что еще? — спросил директор. Клеопатра Петровна рыдала.

— Во вторник у нас комиссия, — сказал Петр Васильевич… — Присмотрите на кухне.

— А что я могу, что я могу?

— Все можете! Меню — жареный картофель, котлеты, борщ. И клюквенный кисель, Клеопатра Петровна!

— Нет у меня клюквы!

— Есть!

— Нету клюквы!

— Клеопатра Петровна! — Директор угрожающе надвинулся на заведующую. — Я даже знаю, что у вас есть колбаса салями!

Клеопатра схватилась за сердце.

— Салями на стол! — гремел директор. — Хоть по кружочку, но всем!

— Боже мой, боже мой, — стонала Клеопатра.

— Актриса, — процедил Петр Васильевич, когда мы покинули кухню. — Насчет капусты еще проверим…

В спортзале стучали маленькие крепкие мячи. С некоторых пор у нас теннисная секция. Петр Васильевич нашел тренера, достал мячи и ракетки. Даже белые тенниски и шорты. Директор был строг. Он сам играл и теннис.

Мы посидели на низенькой скамейке, наблюдая, как малыши неуклюже размахивают ракетками и отправляют мячи под потолок. Но были уже успехи. Шестиклассница Лихачева выступает в первенстве города, она победила трех соперниц.

— Эх, Митя, — сказал Петр Васильевич, — что бы ты понимал! Теннис — королевская игра.

— Предпочитаю футбол, — сказал я.

— Знаешь, где я впервые почувствовал сердечный укол? На теннисном корте. У нашего дома были корты педагогического института, И там я ее увидел. Всю в белом, с белой ракеткой и белым мячом.

— Романтика, — пробурчал я.

— Но разве мы с тобой не романтики? — спросил он.

— Я реалист.

Он засмеялся и потрепал меня по щеке.

— Ну, реалист, двинемся дальше.

Наш путь лежал через котельную. Тут орудовал совершенно черный и малоразговорчивый Федотыч.

— Угля хватает? — спросил директор.

Федотыч хрюкнул, кашлянул, утерся рукавом и плюнул прямо в огонь.

— Смотри у меня, — сказал Петр Васильевич. — Вчера проспал, чуть третий корпус мне не заморозил.

Федотыч молчал.

— Какого черта? — произнес Петр Васильевич.

Мы вышли из котельной, и тогда уж Федотыч высунулся и хрипло высказался вслед:

— А никакого! Ходют тут, командиры…

Я видел, как напряглись плечи у директора, но он не повернулся, а только сказал:

— Видишь ли, Митя…

Но кончить он не успел. С криком бежала к нам воспитательница Лялечка. Пальто ее было распахнуто, светлые волосы растрепаны. Она бежала на подворачивающихся каблуках, простирая к нам руки:

— Петр Васильевич! Петр Васильевич! Вдовиченко опять отравился! Он в изоляторе с Кузнецовым!

Мы кинулись в изолятор.

Вдовиченко лежал бледный, с выраженьем страдания и испуга на своем тонком красивом лице. Лоб его покрывала испарина, рука беспрерывно шарила по простыне. Рядом хлопотал интернатский врач толстяк Кузнецов.