Они смотрели, как Смитти взбирается по склону, пока тот не исчез за выступом скалы.

— Он застенчивый, — натянуто улыбаясь, сказал Данскин.

— Он мне говорил, что надеется попасть на службу в агентство.

— Кто, Смитти? У него мозгов меньше, чем у эрделя. Да он четвертак от десятицентовика не отличит. Как он собирается работать в агентстве?

— Говорит, что Антейл берет его.

— Ну да, Антейл что угодно скажет: что он может стать кем захочет — губернатором, летчиком…

— А что тебе Антейл говорит?

Данскин медленно покачал головой:

— Остынь, приятель.

— Просто любопытно, — сказал Конверс. — Я знаю, почему Смитти работает на него. Но не перестаю удивляться, почему ты согласился.

— Нравится, вот и работаю. Изучаю человеческие типы.

Из-за скалы появился Смитти и сбежал вниз, болтая руками. Вразвалку, сужающимися кругами побродил у воды и растянулся на земле.

— Вот и я, приятель! — радостно крикнул он.

Данскин взглянул на него со снисходительной улыбкой:

— Привет, Смитти.

— Знаешь что, Данскин? Очень жаль, что нельзя развести костерчик.

— Очень жаль, что нельзя поджарить маршмеллоу [83] . Очень жаль, что нельзя спеть хором. — Данскин зашелся в астматическом смехе, его лицо собралось толстыми складками, в которых потонули глаза. — Ты просто ребенок.

Данскин подошел и встал над лежащим Смитти:

— Хочешь, расскажу тебе страшилку на ночь?

Смитти, хихикая, закрыл лицо рукой и отполз подальше от ног Данскина.

— Нет, не хочу.

— Ну и ладно. Не хочешь так не хочешь. — Он повернулся к Конверсу и жестко посмотрел на него. — Почему бы тебе не рассказать нам о Вьетнаме? Чем ты там занимался, кроме того, что доставал скэг?

— Так, шатался туда-сюда.

— И все?

— Однажды поднялся по Меконгу на патрульном катере. А еще ходил с Первой дивизией в Камбоджу.

Смитти с неопределенной улыбкой посмотрел на него с земли:

— Убил кого-нибудь?

— Я не был солдатом. Не имел оружия.

— А я бы вооружился, — сказал Смитти. — Всем, чем только можно.

— Большинство на передовой стреляло по шевелящейся листве или по проблескам света. Прямых столкновений было не так уж много.

Он повернулся к Данскину и увидел на лице того ненависть, которая удивила и напугала его больше, чем пистолет.

— Ты ведь осуждаешь эту дерьмовую войну, так? — В глазах Данскина полыхнула глухая неудержимая ярость, и Конверс быстро отвел взгляд. — Ты ведь против насилия и убийства. Ты — выше этого.

— Я всегда… — начал было Конверс. — Да, — сказал он, — я против. Но чтобы быть выше — не знаю.

— Ты презираешь это, так?

Конверс посмотрел в безумные глаза Данскина и почувствовал гнев. Это было незнакомое ощущение.

— Я видел, как люди убивают, — ответил он. — Это не самое страшное. Змея тоже убивает. И комары или несколько тысяч муравьев.

— Ты молодец, Конверс, — хмыкнул Данскин. — Привозишь людям вьетнамский героин, потом учишь их жизни. Чтобы не сделали чего не так, не расстраивали тебя. — Он нежно взял Конверса за воротник и мягко сказал: — Хватит мне тут лажу гнать. Ты — мелкий мстительный жулик, по лицу вижу. Но ты еще и трус. Вот и вся недолга.

— Может быть, — сказал Конверс.

— Может быть? Ха! Слушай, приятель, думаешь, я не знаю, что ты за ублюдок? Думаешь, не знаю твоих фантазий — кто-то проехал и обрызгал тебя, и ты мечтаешь, как убьешь его? Изображаешь каратиста, когда один в квартире, смел на язык, стоя перед зеркалом. Тебя вечно унижают, и ты ненавидишь каждую минуту такой поганой жизни и хотел бы поиметь полстраны, но вынужден глотать унижение, потому что у тебя нет мужества и воли. Я не знаю? Ха, Конверс! Держишь меня за дурака?

— Нет, — ответил Конверс.

— Думаешь, я больной?

— Нет.

— Тогда что ты обо мне думаешь?

— Эй, приятель, — сказал Смитти. — Не заводись.

— Я могу забить тебя до смерти, ты вообще в курсе?

Смитти встал с земли и отряхнулся.

— В курсе он, в курсе. Чего ты пытаешься доказать?

— Он считает нас ниже себя, — ответил Данскин. — А всего-то барыжит герычем, и то паршиво.

Он отошел от Конверса, кусая губы, и полез по откосу к дороге.

— Поехали. Сегодня ночью будем на месте.