Смитти с извиняющейся улыбкой сказал Конверсу:

— Не спорь с ним. Пусть поорет, выпустит пар.

Бурые склоны постепенно растворялись в надвигающейся темноте, выступили звезды.

Данскин посмотрел в обе стороны темной дороги и сел за руль.

— Садись рядом, — скомандовал он Конверсу.

Смитти забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Думаешь, хорошая мысль — ехать ночью? — спросил он Данскина. — Тут можно на дорожный патруль нарваться.

Данскин включил дальний свет и выехал на дорогу.

— У них других забот полно. Наших номеров у них в ориентировке нет, так что нас они не тронут.

— Антейлу следовало бы предупредить их.

— Если остановят и вытащат из машины, — сказал Данскин, — не сопротивляться и не выступать. Антейл потом все утрясет… Тебя это тоже касается, — повернулся он к Конверсу.

Поворот за поворотом дорога шла вниз в сплошной темноте. В горах было много оленей, и несколько раз Данскину приходилось останавливать машину и выключать дальний свет, пережидая, когда те перейдут дорогу. Смитти уснул на заднем сиденье.

Конверс тоже задремал, когда почувствовал, что Данскин толкает его под локоть.

— Расскажи чего-нибудь, — велел Данскин.

— Зачем?

— Затем, что я засыпаю. Расскажи чего-нибудь, чтобы я разозлился.

Конверс секунду смотрел на него, потом откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

— Конверс!

— Да?

— Меня девять лет продержали в дурдоме, знаешь об этом? За насильственное действие.

— Может, не стоит вспоминать об этом? — предложил Конверс.

— Не хочешь послушать?

После некоторого колебания Конверс ответил, что не хочет. Сказав это, он тревожно скосил глаза на Данскина. Он смутно видел его лицо, освещаемое только приборной панелью, и ему показалось, что Данскин улыбается, хотя не был в этом уверен. Конверса пробрала дрожь.

— Ты меня уже поразил, — сказал он Данскину. — Прибереги свою историю для кого другого.

— Тебя когда-нибудь сажали за решетку, Конверс?

— Никогда.

— Тогда ты еще целка. Жизни не видал.

— Да нет, видал, — ответил Конверс.

— С шестидесятого по шестьдесят девятый я просидел за решеткой.

— Много чего пропустил.

— Думаешь? — Данскин презрительно фыркнул. — Ничего я не пропустил. Все, что было снаружи, парень, происходило и внутри. Иногда даже начиналось там, а уж потом перекидывалось на улицы.

— В это я могу поверить.

— Когда я попал туда, Конверс, меня сунули в карцер. Там уже сидел парень — он сожрал все, что было при нем. Даже матрас. Руку твою мог сожрать.

Конверс понимающе кивнул.

— Там я научился быть послушным. Меня таскали к психиатру, который старался взбесить меня, и тогда его громилы били меня башкой о стену. Я улыбался… В конце концов меня перевели в общую палату. Там было хорошо. Медсестры, разные наркотики. Я прошел через все, Конверс, — ничего не пропустил, как ты думаешь. Там были придурки, выступавшие за гражданские права. Был парень, который поселился в гостинице в Мобиле, питался одними маисовыми лепешками и пытался передать энергию своей любви всей Алабаме. Был среди нас поэт-битник, который разукрасил свой твидовый спортивный пиджак кусочками салями. Был и настоящий мистер Чистюля [84] — он собирался подать в суд на «Проктер энд Гэмбл». Еще один парень называл себя Фредом Уорингом [85] . Другой как-то взял обрез и пристрелил четырех секретарш в колледже Адельфи. Не посиди я в психушке, нам с тобой и говорить было бы не о чем, а так другое дело — там те же наркомания и политика, что и на воле. Но, приятель, меня не хотели выпускать. Я уж и не надеялся выйти на волю. Дело-то было громкое.

— Ну ладно, — сдался Конверс. — Чего ты натворил?

Данскин удовлетворенно кивнул:

— Знаешь Бруклин?

— Естественно.

— Представь себе: суббота, вечер, — начал Данскин свою историю, — Флэтбуш-авеню, кинотеатр «Лидо». Показывают «Искателей» [86] . В главной роли Джон Уэйн.

Мне семнадцать, я — первокурсник в Бруклинском колледже. Девственник. Ни разу еще не имел девчонки. Итак, субботний вечер и я один иду в кино.

Только собираюсь купить билет, как вижу, контролер направился в уборную. Так что я прошу кассиршу просто разменять деньги и как ни в чем не бывало прохожу себе в зал. Обхожусь без всегдашнего пакета попкорна и усаживаюсь на любимое место. Слева в первых рядах.

Очень скоро слышу шум сзади и понимаю: проклятье, меня засекли. По рядам идет билетер со своим фонариком. Билетер — знакомый парнишка, Брюс. У нас с ним давняя вражда. Брюс стоит и светит мне в лицо, я начинаю нервничать.

Брюс — большой умник. Поэтому у него всегда было много девчонок, и тогда у него была подружка, сестра одного знакомого парня, красивая безумно. Брюс — прекрасный спортсмен. Брюс получил стипендию Корнеллского университета.

Вот, значит, Брюс светит мне в лицо и говорит — культурно так, как абитуриент Корнелла: «Ага, Данскин, умный малый, где твой билет?»