Анна улыбнулась:

— Вот ты и ответила на свой вопрос. Даже лучше меня.

Чуткий ребенок. Словно идеально настроенный музыкальный инструмент: я нажимаю на клавишу — она отзывается звуком, которого ждешь, не выше и не ниже. Она ближе, роднее, чем Айрис. Настоящая дочь. Хотя мои отношения с Айрис скорее правило, чем исключение, — теперь-то я могу судить, я выслушала в жизни немало чужих исповедей, и дочерних, и материнских. А как, интересно, ладила бы я со своей мамой, будь она жива?.. Надо поостеречься, нельзя приваживать Лору в ущерб ее близости с Айрис. Бабушки порой слишком неуемны в любви.

— Папа вчера вечером сыграл все партии из «Лебединого озера» и рассказал либретто. Знаешь, он попал именно на эту вещь, когда впервые смотрел балет. В Вене тогда гастролировала Анна Павлова, и он ходил вместе с родителями. Мы все «проработали подробнейшим образом» — и музыку, и сюжет. Ты же знаешь, какой папа дотошный. Все делается «подробнейшим образом». — Лора засмеялась. — Когда я была маленькой, лет восьми, собиралась стать балериной. Тогда я еще верила, что достаточно захотеть — и все сбудется.

— А теперь? Разуверилась?

— Почти. Так мне, во всяком случае, кажется. А может, я по-прежнему маленькая и не могу себя оценить. Сама-то я чувствую себя очень взрослой. Иногда.

— Да, понимаю. А я сегодня увидела в витрине красивое розовое платье и позабыла, что я старуха.

Лора не запротестовала, не воскликнула с лицемерным негодованием: «Ты вовсе не старуха!» Вместо этого она сказала:

— Наверное, ужасно быть старой. Да, Нана?

— Да — если непрерывно думать о старости. А я стараюсь не думать, как мало времени в запасе.

Лора поставила локти на стол, уютно устроила подбородок в ладонях. Они ждали десерта: Анна — кофе, а Лора — торт и вторую порцию мороженого. Отправляясь с нею обедать, Анна никогда заранее не знала, голодовка у нее нынче или жор. Сегодня она явно вознамерилась наесться до отвала.

— Скажи, Нана, — начала Лора очень серьезно, — ты довольна прожитой жизнью?

— Господи! Ну и вопросец! Чересчур трудный для такого чудесного, яркого субботнего дня. Да и не могу я на него ответить, не знаю как.

— Постарайся!

— Не могу. Если ты спрашиваешь: счастлива ли я тем, что имею, ответ будет — да, очень. Я всех вас очень люблю. У меня есть друзья. Я занимаюсь интересными и, смею надеяться, хоть чуть-чуть полезными делами. И позволяю себе некоторые радости: вожу вот внучку на балет. Но если ты спрашиваешь, хотела бы я прожить иную жизнь… Как у Павловой, допустим, или у мадам Кюри… На такой вопрос действительно невозможно ответить.

— Мне иногда так жаль людей, — сказала Лора. Она взяла в рот мороженое и не глотала, ждала, чтобы согрелось. — Папу, например. Я его часто жалею.

— Почему?

— Он, наверное, все время думает о той семье, о Лизл, о мальчике. Только никогда о них не говорит.

Анна промолчала.

— По-моему, — продолжила Лора, — он чувствует, что маме это не понравится.

— Почему? — Анна пожала плечами. Нельзя показывать виду, как это важно.

— Не знаю. Но наверняка не понравится.

Неужели помнит? Смутно, обрывочно, но — помнит? Они были так малы. Слава Богу, беда миновала, дети не пострадали. Кто, кстати, сказал, будто надо растить их в безмятежности и покое? Чтобы ни волны, ни ряби — полный штиль? Это даже неестественно. Как же все-таки узнать, что бродит в их головах, что сохранилось в их памяти? Удивительные, прелестные дети, все четверо. Даже мальчики прелестны, хотя они на такое слово могут и обидеться. А слово самое что ни на есть точное! Джимми — воплощенная доброжелательность и невозмутимость. Стив — человек настроения, замкнутый, порой даже угрюмый, с блистательно острым, живым умом. За него тревожно, и поэтому — втайне — я люблю его больше всех. Странно? Возможно. Джозеф моих пристрастий не разделяет, в Стиве его раздражает все, буквально все. Да и меня, чего уж греха таить, тоже многое коробит. Но и тянет к нему. Такой родной, такой любимый мальчик. Есть еще Филипп — нежданный, нечаянный подарок. И эта девочка. Боже, спаси их! Сохрани и обереги. Неподходящее место для разговоров с Богом — среди гула голосов, звяканья вилок. И все же спаси их нежную плоть от ран, а сердца от разочарований. Без ран и разочарований не прожить, я знаю. И все же сохрани детей и обереги.

— Нам пора, — прервала ее мысли Лора. — Уже дали звонки.

— Да-да, — кивнула Анна, взглянув на часы.

Они вышли в фойе, и толпа медленно повлекла их в зал. Люди оглядывались, засматривались на них: ярко-рыжих, высоких. Старую и молодую.

Искристые, сияющие хрусталем люстры поплыли к потолку. Зал погрузился во тьму. Оркестр заиграл увертюру. И — наконец! — под завораживающие звуки вальса раскрылся занавес, явив зрителям лес принца Зигфрида. Лора восторженно ахнула.

— Это было чудесно! Потрясающе! — Лора мурлыкала от удовольствия. — Нана, тебе такое спасибо! Мне очень, очень понравилось.

Такси притормозило на светофоре. Неприятная, загаженная улица; танцзалы, кабаки, кинотеатры с сомнительным репертуаром. На афише порноклуба намалевано: «Девочки-девицы: мисс Заря Ля-Рю и мисс Апрель Ля-Фоллет». «Жгучие страсти, испепеляющая любовь», — зазывает реклама фильма. Напрасно Анна надеется, что Лора отвернется и не заметит. Она конечно же не сводит глаз с огромных, в полстены, фотографий. Ничего жгучего и испепеляющего. Холодный голый секс, механический, как движение поршневого насоса. Я никого не сужу, не обличаю — Боже упаси! Но нет в этом живого, искреннего чувства, нежности нет, тепла. А любовь-то — самое живое на всем белом свете. Интересно, что заставляет актрис сниматься в таких фильмах? Что толкает мисс Зарю Ля-Рю на подмостки порноклуба? Что их гонит или влечет? И вдруг, без всякой видимой связи, ей представилась мисс Мери Торн в строгой блузке и прямой юбке. Она стояла рядом, совсем близко и протягивала ей томик «Гайаваты».