К концу 1920 года они владели двумя домами на Вашингтон-Хайтс. Ни тот, ни другой не купил себе за это время и пары ботинок, не сходил в гости или в синематограф. Каждый полученный цент тут же вкладывался в дело. Они купили в Бруклине три пригодных для застройки пустыря. И тут привалила удача: синдикат, владевший землей по соседству, захотел выкупить их участки для строительства огромного отеля. Они назвали свою цену, и синдикат — хочешь не хочешь — выложил денежки.

Они познакомились с электромонтером и семьей каменщиков, отцом и сыновьями. А что, если объединить усилия и заняться строительством? У каменщика был знакомый адвокат, а у клиентов адвоката — свободные, готовые к вложению деньги. Купили участки и построили для начала домики на две семьи: разумней начинать с малого. Вставать приходилось затемно, в четыре утра: до Бруклина путь неблизкий.

Дома были проданы еще прежде, чем достроены. И сразу новый проект: сосед, зубной врач, предложил землю на Лонг-Айленде. Он сам с удовольствием войдет в долю. Участок баснословно дешевый! Ну не баснословно, ну не дешевый, но цена вполне умеренная. У них уже появилась уверенность в своих силах, и они выстроили целую улицу: семьдесят пять домиков на две семьи да еще магазины.

Осмотрительность, настойчивость и упорный, до седьмого пота, труд. По камешку, по кирпичику. Покупай, строй, продавай, вкладывай снова, наращивай. Сперва медленно, очень-очень медленно. Потом все быстрее, смелее. Покупай верхний этаж над салоном, в районе самых престижных модисток и шляпниц. Гараж на Второй авеню. Крупные синдикаты, крупные закладные. Прочные доходы, прочная репутация. Так это было.

Ну и, конечно, счастливые времена.

Счастливые для юристов и брокеров, для оптовиков, торговавших тканью, мехом и драгоценностями. Иммигранты и дети иммигрантов перебирались из клоповников в северные районы, в скромные, но респектабельные кварталы Бронкса или на Вашингтон-Хайтс. Большинство удовольствовались средним достатком и положением в обществе. Некоторые, посметливей и поудачливей, продолжали наращивать капитал. Когда вдоль Вест-Энд-авеню выросли величественные дома-крепости, с лифтами и швейцарами в ливреях, эти семьи переехали сюда из Бронкса и с Вашингтон-Хайтс. Переехали: с новехонькими персидскими коврами и столовым серебром — верными спутниками новоиспеченных богачей. Переехали — решительные, хваткие, честолюбивые.

В доме на Вест-Энд-авеню было шестнадцать этажей, по две квартиры на каждом. Джозеф и Анна сняли квартиру с окнами на реку: огромная прихожая — холл — и девять просторных комнат на одиннадцатом этаже. Двери из холла вели в гостиную, с окном во всю стену, за которым виднелось одно лишь небо; в обитую деревом библиотеку, заставленную коробками с книгами — Анна еще не успела их разобрать; в красивую столовую, где стояли длинный стол и десять стульев с ручной вышивкой на спинках и сиденьях, а китайская ширма прикрывала дверь в кухню.

— Какая красота! — восхищенно ахала Руфь. — И ты так быстро все обставила, обустроила. Когда только успела?

— Я бы с радостью потратила побольше времени, — вздохнула Анна. — Мне не все нравится, но — что сделано, то сделано.

— Не все нравится?! Анна, да ты в уме? Такая роскошь!

— Джозеф хотел, чтобы я закончила побыстрее. Сама знаешь, какой он аккуратист. Терпеть не может беспорядка. Говорит, что жил в нем всю жизнь, но больше не потерпит и часа. Поэтому он попросил миссис Маркс, жену его адвоката, отвести меня в нужные магазины, и вот — пожалуйста…

— Роскошная обстановка, — твердо повторила Руфь. — Даже рояль купили!

— Это Джозеф сюрприз нам устроил.

— Ну и правильно. В доме должен стоять рояль, даже если никто не играет. Рояль облагораживает пространство, верно?

— Айрис будет играть. Мори тоже, если захочет: заставлять его, сама знаешь, бесполезно. Зато Айрис будет учиться, только бы папу порадовать.

— Серьезная маленькая дама, — улыбнулась Руфь. — Маленький мудрец.

— Хочешь посмотреть ее комнату?

Комната Айрис выдержана в бело-розовых тонах. Полки с книжками, белая кроватка под белым пологом, на столике в углу кукольный домик.

— Кукольный домик! — всплеснула руками Руфь.

— Да, ей Джозеф подарил на день рождения. Она, конечно, еще мала, но его не удержишь: покупает для нее все подряд.

— Мужчины все такие, для дочерей наизнанку вывернутся. Моя Джун взяла моду дерзить, от подружек понабралась, так я ей спуску не даю, а Солли слова поперек не скажет, наоборот — выгораживает.

— А здесь комната Мори. Он помогал мне ее обставить. Большой ведь мальчик уже… Он принял этот переезд очень близко к сердцу. — Анна любовно оглядывала солдатиков-шотландцев, разбросанные по полу вагончики, флаг у стены, между окон: «За Бога, Отечество и Йель».

— А это что? — спросила Руфь.

— Ну, просто мне нравится. И я хочу, чтобы он учился в Йеле.

— Мои сыновья учатся в Нью-Йоркском университете, и, на наш взгляд, этого вполне достаточно.