— Мори, пойди-ка прогуляйся, посмотри, что да как, — предложил папа.

— Тут нечего смотреть.

Старик обратился к Мори:

— Это твоя бабка?

Мори кивнул.

— Почему же ты с ней не разговариваешь?

Мори покраснел.

— Она не говорит по-английски.

Бабушка болтала без умолку, смеялась, плакала, рассказывала что-то длинно и сбивчиво, то вроде жаловалась, то о чем-то просила. Интересно, есть в ее речах смысл? По папиному лицу было не понять, он просто слушал терпеливо и внимательно. То кивал, то качал головой.

Потом бабушка взглянула на Мори, что-то сказала, папа ответил. Мори отвернулся.

Старик вдруг произнес:

— Твой отец важный человек. Мне восемьдесят восемь лет от роду, и я всегда отличу важного человека. Тебе все дороги открыты с таким отцом.

Мори, не зная, куда деться, уперся глазами в пол. Там — под стариком — разрасталась лужа. Мокрое пятно на брюках ширилось, тапочки промокли…

Господи, поскорей бы выбраться из этой психушки.

К старику подбежала сиделка:

— Бог ты мой! Нам надо в туалет, верно? Ну, пойдем, пойдем…

Бабушка снова заплакала.

— Мори, подожди меня на улице, — сказал папа, на этот раз очень твердо. — Я скоро выйду. Погуляй там, если хочешь.

— А хотите посмотреть чудесную гостиную, которую нам подарил ваш папенька? — оживилась сиделка. — До конца коридора и направо.

Жара у них тут нестерпимая. Но наверно, так надо. Мори слышал, что старики всегда зябнут. Он снял пальто и пошел по коридору — прямо и направо. Остановился на пороге новой гостиной. Большая комната с ярким голубым линолеумом и креслами, обтянутыми искусственной кожей. Несколько стариков играли в карты. В углу блестело лаком новое пианино, старушка пела «Мой старый дом в Кентукки» — один и тот же куплет, снова и снова. В другом углу на столике темнел коричневый радиоприемник и автомат, выдающий за монету лимонад и шоколадку. Здесь даже было возвышение, наподобие сцены, с занавесом, подхваченным с двух сторон бархатными завязками. Сейчас там шаркал, неловко переставляя ноги, старик. Он изображал танец кекуок. Мори отвел глаза. На стене, у двойных дверей, выходящих в парк, сияла бронзовая табличка: «Обстановка этой гостиной получена в дар от Джозефа и Анны Фридман».

Папа на благотворительность не скупится. Ему ежедневно приходят письма от слепых-глухих, из больниц и приютов и просто — от еврейской бедноты. Мори видит, как папа, сидя за столом из красного дерева, выписывает чеки, чеки, чеки. Однажды мистер Малоун даже прислал к нему католических священников, тоже с просьбами. Открыв дверь, Мори страшно удивился: настоящие святые отцы, в черных сутанах! Папа провел их в кабинет. Спустя какое-то время они вышли — довольные, улыбающиеся, наперебой благодарили папу. «Мы будем за вас молиться», — сказали они на прощание.

Мори гордится отцом. Люди его уважают. Где бы они ни очутились, все смотрят отцу в рот, стремятся ему угодить. Иногда Мори ходит с папой на стройку, пробирается вслед за ним среди кранов, грузовиков, бетономешалок и тачек с кирпичом. Там и сям им кричат: «Поберегись!» — вокруг стоит гул, звон, шум и треск; повсюду валяются доски, трубы, мотки кабеля и проволоки, и над всем этим месивом стелется влажный тяжелый дух — так всегда пахнут недостроенные здания. Папа задает строителям вопросы, указывает на недоделки, требует устранить тот или иной изъян. Он знает стройку досконально: от первого кирпича до последней лампочки. Потом они заходят в маленький деревянный домик у самой дороги. На вывеске значится: «Арендное бюро». Здесь папа просматривает учетные книги, говорит по телефону, расстилает на столе чертежи — фиолетовые линии на лиловой бумаге — и беседует с клиентами: предупредительно и со знанием дела. Затем они снова выходят на улицу. И всем — и клиентам, и прорабам — папа представляет его, Мори. «Знакомьтесь, мой сын Мори», — говорит он. Мужчины пожимают Мори руку и глядят на него с таким уважением, будто ему не тринадцать, а по крайней мере тридцать лет. И все благодаря отцу.

К нему подошла одна из сиделок.

— Вам нравится гостиная? — спросила она.

— Да, тут очень красиво.

— Ваш отец так добр. Очень щедрый, достойный человек.

Папа помахал ему с дальнего конца коридора. Мори обрадовался, но притворился удивленным:

— Разве мы уже уходим?

— Да. Бабушка неважно себя чувствует. Не стоит ее утомлять.

— Ты хочешь, чтоб я с ней попрощался? — Мори надеялся обойтись без прощаний, но спросить-то надо.

— Нет, спасибо. Прощаться необязательно, — ответил папа. — Она ушла к себе.

Они остановились у столика возле лифта. Здесь сидела медсестра со списками и телефонами.

— Послушайте, — сказал ей папа, — я не хочу больше обсуждать происшедшее и настаиваю, чтобы впредь это никогда не повторялось. Недопустимо, чтобы старушка падала с кровати, недопустимо!

— Конечно, мистер Фридман, мы сделаем все от нас зависящее. Но, сами понимаете, она с каждым днем слабеет…

— Это не важно. Я требую, чтобы такого никогда не случалось.

— Да-да, мистер Фридман, будьте спокойны. — Она улыбнулась неестественно и манерно. — А это ваш сын, да? Какой красивый мальчик! Похож на англичанина.

— Да. Хороший мальчик, — все еще сердито отозвался папа.

Она сложила губки бантиком и состроила Мори глазки:

— А у меня есть прелестная племянница. Надо вас годика через два познакомить…

Но они уже вошли в лифт, и папа с треском захлопнул дверцу.