— Нет, оставьте, я сама не знаю, о чём плачу и что говорю… Зачем вы всё это сказали мне? Теперь… когда я устала, когда танцы и музыка взволновали меня, когда ночь так хороша… зачем?.. Разве я могу выслушать всё это равнодушно и отвечать вам сознательно? Ах, оставьте меня, дайте уйти! — она хотела вырвать руку, которую Загорский держал нежно, но крепко в своей.

— Не уходите, не вырывайте вашу руку, останьтесь со мной ещё минуту, вот так: нагнувшись над перилами этой террасы, положите вашу головку мне на плечо и говорите… Музыка ваших слов сохранится в сердце моем, пока оно бьётся… Забудьте всё и… всех. Ведь, я ничего не прошу из вашей жизни, я ничего не обещаю вам, судьба послала нам несколько минут полного забвения; счастье — вне всяких условий жизни, зачем же мы не возьмём его? В силу каких фальшивых убеждений?.. Вслушайтесь — какая полная торжественная тишина кругом нас! Я бы хотел остановить самую жизнь… чтобы всё замерло, всё смолкло, и всё как я безумно, влюблённо прислушивалось к вашему дыханию…

— Аня!.. Анна Алексеевна!.. Аня… А… А!.. — послышалось в другой стороне сада, и какие-то блуждающие огоньки запрыгали в глубине…

— Зовут!.. Голос мужа!..

Молодая женщина хотела вырваться из державших её объятий, но Загорский крепче привлёк её к себе, тихонько левой рукой запрокинул её голову и жарким, долгим поцелуем прижался к её губам.

— Аня! Аня-а-а! Анна Алексеевна!!! — приближались голоса.

— Ах!

Анна Алексеевна выронила из рук чашку, которую вытирала. Тонкий фарфор лежал черепками у её ног. Молодая женщина, бледная, сдвинув брови, смотрела на осколки с таким отчаянием, что муж её рассмеялся:

— Ты, кажется, гипнотизируешь свою чашку? Увы, и бездушные предметы не оживают!

Анна Алексеевна вздрогнула и заставила себя рассмеяться:

— Ах! Чашка! Я до того задумалась, что даже не могла понять, что собственно случилось?

— Вот и я тоже не могу понять: что собственно случилось?

— Да ничего! Выскользнула из рук чашка…

— Я спрашиваю, Аня, что собственно случилось с тобой?

— Со мною? Что ты хочешь, чтобы со мною случилось?

— Какая женская манера защищаться вопросами. Со дня нашего последнего бала… Вот видишь, как ты вспыхнула при одном намёке!

— Да, конечно, мне неприятно, что ты вспоминаешь мой нервный припадок, и что в том удивительного, что я переутомилась, что эта суета, жара, музыка расстроили мои нервы.

— Всё нервы и нервы! Да неужели же это модное, коротенькое слово имеет монополию объяснять всё непонятное? Ты исчезла из зала во время вальса, я искал тебя… Твои гости спроектировали какой-то факельцуг [2] и тоже хватились тебя… Звали, кричали, и, наконец, я нашёл тебя на неосвещённой террасе… одну… в слезах…

— Боже! Какое мучение, никогда не иметь права быть самим собою! Ну, может быть, я была нездорова, — почём я знаю… Мне стало душно в зале, болела голова, я вышла в сад, а потом поднялась на террасу. Там не было никого…

— Да?

— Конечно, да, если я так говорю! — она снова вспыхнула и стала говорить скорее и резче. — И вот, сама не знаю почему, но доносившаяся до меня музыка, ночь, усталость расстроили мои нервы, и я заплакала…

— И ты не слыхала, как мы тебя звали?

— Нет, не слыхала… Ну, может и слышала, — наконец всё это — такая глупая история, что об этом право не стоит говорить так много! Я даже понять не могу, почему ты этому придаёшь значение?

— Только потому, что ты — моя жена, что всё недосказанное, всё, чего я не могу понять, не только мучит меня, но и унижает.

— Боже мой, чем!?

— Твои нервы должны бы были быть более чутки… Пойми, что я не для фразы, а как принцип нашей жизни ставил доверие и откровенность.

— А между тем ты мучишь меня своею подозрительностью и недоверием в самых пустых вещах…

И, не взглянув больше на мужа, Анна Алексеевна вышла из комнаты.

За дверями раздался её голос, приказывающий горничной убрать черепки.

«Странно… — подумал Василий Сергеевич. — Даже голос её изменился!» — Но в ту же минуту лицо его просияло: в столовой открылась другая дверь справа, и в комнату вбежала, переваливаясь и тупо постукивая ножками, девочка лет трёх, в белом пикейном платьице, в белом передничке с оборками, с длинными белокурыми волосами… Она бежала, закинув голову, смеясь и растопырив ручонки, которые, очевидно, служили ей ещё балансом. Отец раскрыл руки, девчурка бросилась к нему и, почувствовав себя в крепких объятиях, залепетала:

— Няня вышла, велела сидеть смирно, а она убежала отыскивать папу и маму. Папа — вот, а мама, — она развела руками, — мама — «пуф», — на языке Жени это означало: улетела.

Отец целовал ребёнка:

— Ну, нет Женька! Мы маме не позволим «пуф»! Ступай к ней, отыщи её, крепко-крепко поцелуй за себя и за папу…

— Няня! — он обратился к вошедшей молодой девушке, которая, стоя в дверях, смеялась и грозила ребёнку пальцем, — отнесите Женю к барыне; она, кажется, сошла в сад.