Василий Сергеевич Хотунцов, оставшись один, задумался. Он чувствовал, что жена солгала ему. Ещё раньше, когда он тогда выходил в сад, чтобы осмотреть фейерверк, приготовлявшийся на берегу маленького озера, он случайно взглянул в сторону неосвещённой террасы и увидал там огонёк сигары. Синенькая, блестящая звёздочка то разгоралась пурпуром, то снова еле синела вдали. Тогда ещё его заинтересовал этот замечтавшийся в ночи одинокий курильщик. Позднее… Василий Сергеевич встал и начал ходить по комнате, потирая по привычке левой рукою лоб. Ему хотелось хладнокровно припомнить, почему именно заболело у него сердце, и в ум вкралось какое-то странное подозрение… Не найдя жены в большом зале, не дозвавшись её в саду, он инстинктивно направился к неосвещённой террасе; чем ближе он подходил, тем сильнее билось его сердце. На террасе ему казались две тени, близко-близко нагнувшиеся одна к другой. Луна скрылась за облаками, и он ничего не мог разглядеть ясно. С ним был потайной фонарь, он спрятал его в карман… Когда он почти взбежал на ступеньки террасы, то ясно увидел, что там стояла одна светлая фигура.

— Ася, ты?

И вынув фонарь, он быстро навёл его. Он ясно-ясно, хотя она потом и пробовала отпираться, видел её красные, заплаканные глаза, испуганное выражение лица. Когда он взял её за руку, он почувствовал, что она дрожала, свет фонаря упал и на потухшую сигару, оставленную кем-то на перилах террасы.

— Кто здесь был с тобою? — спросил он.

Она взглянула на него почти со злобой и ответила:

— Никто…

Тогда он не настаивал, но теперь, при хладнокровном разборе, он убеждён, что она солгала. Это была нечаянная встреча, в этом он был уверен, потому что до этого вечера никогда не ревновал жены, никогда ничего подобного, смущающего не было в их жизни, но теперь что-то произошло; с кем, по поводу чего? — он не знал, но надо было во что бы то ни стало добиться и развеять этот кошмар. Он любил свою жену… Василий Сергеевич глубоко вздохнул. Может быть, он не умел так страстно, так пылко высказывать ей своё чувство, как это нравится женщинам. Но иной формы жизни как семейной с Асей, с Женей он не хотел, не мог себе вообразить… Он подошёл к зеркалу и как чужое рассматривал теперь со вниманием своё собственное лицо. Оно показалось ему банально и некрасиво, а между тем это было обыкновенное лицо здорового, нормального и честного человека: средневысокий рост, плечистый с густыми тёмно-русыми волосами, остриженными щёткой, серые глаза несколько сухого, строгого выражения, русский тупой у конца нос, полные губы довольно большого рта, усы и круглая борода несколько рыжеватого оттенка. Задумавшись, он уже не видал в зеркале себя; другой дорогой образ Аси, вызванный воображением, стоял перед ним. Высокая, необыкновенно гибкая, не худая, но казавшаяся хрупкой, с маленькой головкой, как бы оттянутой назад густыми волнами золотистых волос, с громадными то томными, то искрящимися зеленоватыми глазами. Где кончалась природа, где начиналось искусство? — грань была неуловима. — Но Василий Сергеевич прозевал метаморфозу, он женился на хорошенькой, грациозной девушке, женился по влечению, уверенный во взаимности и, сделавшись мужем, затем отцом, почил на лаврах, убеждённый, что семейное его счастье упрочено на незыблемой почве. Хорошее приданое Аси, прибавленное к его собственным средствам, дало им более чем обеспеченность. Род службы дозволял ему брать отпуск, и каждый год Хотунцовы проводили два-три месяца на собственной вилле около Ниццы.

Поездки в Париж, посещения выставок, где декаденты проявили во всём разнообразии или вернее безобразии новый тип — «женщины-вампира», — чтение новейших романов, где героиня всегда — «женщина-сфинкс» — утрированные моды, почти балетные танцы, принятые на балах, всё это как кистью невидимого художника наложило на черты лица, а затем и на душу молодой женщины своеобразные черты и сделало её другою, неузнаваемою… редкою красавицей, от звуков голоса которой, от взгляда странных глаз, от блеска необыкновенных волос останавливались мужчины и мало-помалу как загипнотизированные составляли около неё круг льстецов и очарованных рабов.

Да! Почему же он… муж её, только теперь, после этих странных слёз на тёмной террасе, обратил внимание на всё это? Почему теперь ему вдруг показалось, что между ним и женою нарушена та связь, которая и составляет их настоящие, супружеские узы?

Внизу раздался серебристый звон колокольчика; мимо дверей столовой по коридору быстро пробежала горничная, и мечтавший Василий Сергеевич очнулся.

По жёлтому песку дорожки, испещрённой кружевом листвы, сквозь которую пробивалось солнце, шёл Андрей Николаевич Загорский, весело помахивая тонкой, красивой тросточкой. Одетый в complet серой английской материи, красивый, самоуверенный, он так подходил тому жаркому южному дню, кокетливой вилле, на террасе которой, среди цветов и вьющейся зелени, вырисовывался тонкий бледно-лиловый, женский силуэт. Анна Алексеевна издалека увидала гостя: всё её личико вспыхнуло, затем она повернулась почти спиною к саду, и, протянув вверх руки, отчего широкие рукава пеньюара скользнули и обнажили её розовые локти, быстро развязала несколько верёвочек, и снова начала внимательно подвязывать упавшие ветви…

— Богиня весны! — услышала она за собою, вздрогнула и, не оглядываясь, продолжала своё дело.

Андрей Николаевич подошёл ближе и взял обеими руками талию молодой женщины.

— Я вас люблю… — шептал он, — вы можете не обращать на меня никакого внимания, но вы не можете запретить мне любить вас! Не можете запретить себе ответить на мою любовь, если не теперь, не сегодня, не этот сезон, не знаю где, когда, но вы будете моею! Вы сами придёте и сами скажете мне: «Люблю!!!» Я буду ждать…

Анна Алексеевна опустила руки, повернула к нему лицо, и муж её, Василий Сергеевич, стоявший в зале, за окном террасы, всё слышавший, напрасно с замиравшим сердцем ждал ответа жены, искал в глазах её гнева или насмешки, она молчала, а глаза её сияли так загадочно, так странно…

— Я не был у вас с той блаженной ночи, когда вы взошли на террасу, где я мечтал.

Хотунцов едва удержал крик: «Так вот она — разгадка потухшей сигары и необъяснимых слёз!»

— Скажите же мне хоть слово! Дайте услышать хоть звук вашего голоса! Ведь, я не искал вас тогда, я звал вас только всей душою, не вас, Анну Алексеевну, такую далёкую, так малознакомую мне, а вас, женщину моей мечты… И вы пришли. Ведь, вы пришли нечаянно, не зная, что найдёте меня на террасе, значит судьба вела вас ко мне… Но скажите, умоляю вас, скажите, есть ли у вас хоть жалость ко мне? Полюбите ли вы меня когда-нибудь?

И Хотунцов видел, как жена его положила свои обе тонкие, беленькие ручки на плечи Загорского. Он слышал те странные, металлические нотки, которые иногда улавливал он в её голосе (всегда в разговоре с другими).

— Может быть, я и полюблю вас, но не тогда, когда вы насильно будете вырывать мою ласку как в ту ночь на террасе. Меня глубоко оскорбил ваш поцелуй… глубоко… и ничего подобного я не перенесу от вас. Вы волнуете меня, вы разбудили моё сердце…

— Аня! Аня, божество моё! — Андрей Николаевич хотел схватить молодую женщину в объятия, но маленькие ручки крепко впились в его плечи; он только качнулся, но остался на месте.

— О! Я сильная! — тихо засмеялась Ася. — Если вам удалось неожиданно на тёмной террасе поцеловать меня, это не значит, чтобы я позволила вам повторять это, когда вздумаете. Я, может быть, полюблю вас, может быть, и буду целовать, но… надо, чтоб я этого захотела сама…

— Это не будет никогда! — прошептал Василий Сергеевич и так громко отшвырнул стоявший на дороге стул, что с террасы послышался вопрос, в котором теперь обострившийся слух Хотунцова уловил тревогу.

— Кто там? — Mariette c'est vous? [3]