На свадьбе доктор Имонн Хьюз, наш первый кандидат, отвел меня в сторону.

— Тебе следует кое-что узнать, — сказал он. — Об отце Рози.

Казалось вполне вероятным, что ближайший друг матери Рози мог знать правду. Возможно, все, что нам нужно было сделать, — задать ему вопрос напрямую. Но Имонн имел в виду кое-что другое. Он хотел поговорить о Филе.

— Фил был грубоват с Рози.

Выходит, не только Рози считала Фила плохим отцом.

— Тебе что-нибудь известно об автокатастрофе?

Я кивнул, хотя не знал эту историю в деталях. Рози ясно дала понять, что не хочет обсуждать эту тему.

— Бернадетт была за рулем, потому что Фил напился.

Я сделал вывод, что Фил находился в машине.

— Фил выбрался с переломанным тазом и вытащил Рози из машины. — Имонн сделал паузу. Видно было, что он расстроен. — Он вытащил Рози первой.

Вырисовывался действительно жуткий сценарий, но как генетику мне все было понятно. Фил, умирающий от боли, конечно же действовал инстинктивно. Такие пороговые ситуации обычны для животного мира, и выбор Фила соответствовал теории и экспериментальным результатам. А потом он, наверное, не раз прокручивал в голове этот момент. И это, возможно, повлияло каким-то образом на его отношение к Рози. Ведь его действия были продиктованы первобытным инстинктом защиты носителя своих генов.

Лишь потом, гораздо позже, я увидел очевидную ошибку в моих рассуждениях. Эта теория неверна, поскольку Рози не была биологической дочерью Фила. Я долго размышлял о возможных мотивах его поведения — не распространяясь о своих предположениях на этот счет.

Устроившись в Колумбийский университет, я попросил разрешения на ДНК-тесты в личных целях. Мне пошли навстречу. Собственно, я не видел никаких проблем даже в случае отказа — можно было бы отослать оставшиеся образцы в коммерческую лабораторию и заплатить несколько сотен долларов за анализ. Кстати, точно так же могла поступить и Рози еще в самом начале проекта «Отец». Только теперь мне стало ясно, что я не стал предлагать этого Рози, потому что подсознательно уже тогда был заинтересован в продолжении знакомства с ней. Поразительно!

Я не стал посвящать Рози в свои планы. Просто однажды утром положил в свой портфель пакет с образцами, которые привез с собой в Нью-Йорк.

Я начал с параноика-хирурга Фрейберга, который, по моим оценкам, был наименее вероятным кандидатом. Зеленый цвет глаз не исключал его отцовства, хотя прямо в его пользу не говорило ничто. Его упорное нежелание делиться своей кровью объяснялось природной подозрительностью и скупостью. И я не ошибся в своих предположениях.

Затем я загрузил образец Эслера — пробу с вилки, которая к этому времени совершила чуть ли не кругосветное путешествие и вернулась на родину. Там, в темном подвале, я почему-то был уверен, что он отец Рози; но потом пришел к заключению, что Исаак мог защищать честь друга или память о нем. Мне было любопытно, не повлияло ли на решение Эслера стать психиатром самоубийство Джеффри Кейса — лучшего друга, шафера на свадьбе.

Проверка завершена. Исаак Эслер не был отцом Рози.

Тогда я взял образец Джина. Моего лучшего друга. Он старательно укреплял свой брак. Когда я зашел к нему в кабинет, чтобы передать заявление об уходе, поданное на имя декана, то сразу заметил, что со стены исчезла карта мира. Но я что-то не мог припомнить, чтобы победный флажок развевался над Ирландией, родиной матери Рози. Проверять салфетку не было необходимости, и я швырнул ее в мусорную корзину.

Все кандидаты исключены — за исключением Джеффри Кейса. Исааку Эслеру известно имя отца Рози, но он связан клятвой. Может, мать Рози — и Эслер тоже — не хотели, чтобы Рози знала, что в ее роду есть самоубийца? Или генетическая предрасположенность к психическим расстройствам? А что, если Джеффри Кейс покончил с собой, узнав о том, что он отец Рози, а ее мать решила остаться с Филом? Все эти доводы казались мне вполне убедительными. Вероятность того, что с матерью Рози той ночью был именно Джеффри Кейс, весьма велика.

Я полез в портфель и достал образец ДНК, который судьба послала мне втайне от Рози. Сомнений в том, что он подтвердит мою гипотезу об отцовстве, почти не оставалось.

Я вырезал кусочек ткани, налил реагент и оставил на несколько минут. Наблюдая за тканью, пропитывающейся раствором, и мысленно перебирая детали проекта «Отец», я все больше убеждался в своих прогнозах. Я решил, что Рози должна быть рядом в этот решающий момент, независимо от того, прав я или ошибся. Я отправил ей эсэмэску. Она была в кампусе и прибежала через несколько минут. Рози сразу догадалась, чем я занят.

Я поместил обработанный образец в аппарат. Мы оба вперились в экран компьютера, ожидая результата. Долгая авантюра с погоней за образцами крови, снятием проб, коктейлями, скалолазанием, сбором стаканов, перелетами, автомобильными гонками, разработкой фиктивного научного проекта, подтиранием мочи и слез, воровством чашек, вилок, салфеток, зубных щеток и расчесок пришла к финалу. У нас наконец было совпадение по ДНК.

Рози хотела знать, кто ее биологический отец. Ее мать хотела сохранить в тайне имя человека, с которым она переспала на выпускном — возможно, случайно, под настроение. Сейчас я мог исполнить оба этих желания.

Я показал ей перепачканную кровью майку из фитнес-клуба «Зал Джармена» с вырезанным квадратиком образца ткани. Не было никакой необходимости проверять носовой платок, которым я вытирал слезы Маргарет Кейс.

И все равно во всем виноват Джин. Это ведь он преподал студентам-медикам упрощенную модель наследования родственных признаков. Если бы мать Рози знала, что цвет глаз — ненадежный индикатор родства, и организовала ДНК-тест, чтобы развеять свои подозрения, не было бы ни проекта «Отец», ни Ночи Коктейлей, ни Нью-Йоркской Авантюры, ни проекта «Дон», изменившего меня, — и вообще не было бы никакого проекта «Рози». Если бы не эта череда непредвиденных событий, то мы никогда не полюбили бы друг друга. И я до сих пор питался бы лобстерами по вторникам.