Я смотрел на сверкающие купола, на снующих по улице людей, и на меня снизошло страшное, чудовищное по своему масштабу озарение. Я наконец-то понял, что я на самом деле потерял. Любовь неделима. Нельзя отдать любовь к женщине и при этом не потерять любовь к близким, к друзьям, к Богу, к людям. Я отдал свою любовь не задумываясь, как глупец в средневековых легендах отдает душу за кошель золота. Если отрезать больную руку, то она больше не будет болеть, но не будет и самой руки.

Я смог жить без любви, я научился уважать людей, я четко следовал установленным договоренностям и почти никогда не подводил людей. Но на бескорыстный шаг я уже был не способен. Ты мне, я тебе — вот мое знамя, вот мое жизненное кредо. Многие считают меня честным человеком, порядочным, ответственным. Но немногие из них знают, что я могу запросто отвернуться от них, если они ничего не смогут предложить мне взамен того, что могу дать им я.

Видимо, это самый великий, страшный и самый неблагодарный труд — любить людей, даже зная, что они не захотят тебе ответить любовью, что они никогда в полной мере не оценят того, что ты для них делаешь, а могут и просто поступить с тобой дурно, зная, что ты их простишь, потому что любишь. Но даже, несмотря на это, людей нельзя не любить, потому что без любви не бывает настоящего человека. Именно любовь дает нам шанс на то, что когда-нибудь, через сотни лет, этот мир станет совсем другим. И когда все подставят щеку, то никому будет по ней бить. Но это время наступит нескоро.

— Я знал, что ты поймешь, — раздался голос за моей спиной, и я от неожиданности выронил сигарету.

Я обернулся. Передо мной стоял человек, одетый в легкую белую куртку на молнии, белые брюки и кремовые ботинки с тупым носком. Несмотря на слякоть, ни на ботинках, ни на куртке не было ни единого пятнышка. И я тут же подумал, как же, наверное, тяжело ходить по такой грязи и оставаться чистым. И только потом до меня наконец дошло, КТО стоял передо мной. И снова, как и шесть лет назад, ко мне пришло это странное чувство восторга и страха одновременно и захотелось совершить совершенно не свойственный для современного человека жест — упасть на колени.

— Ты понял, — повторил он. — Ты ведь хотел сам найти ответ. Ты любишь искать ответы. Я возвращаю, что взял у тебя.

И в тот самый момент, как он произнес эти слова, я ощутил то забытое за шесть лет чувство, и мне показалось, что мое сердце прямо сейчас выпрыгнет из груди. А он лишь улыбнулся и медленно пошел прочь. Чувства захлестывали меня, и я, набрав полную грудь воздуха, крикнул ему вслед: «Quo vadis, Domine?» [16] Он остановился, посмотрел на меня, но ничего не сказал. А через минуту растворился в людской толпе, и больше я его никогда не видел. Да мне и не было нужно. Он теперь всегда был со мной.

В реальность меня вернул звонок мобильника. И руки мои тут же задрожали. Я подумал, что это звонит Катя. Но, услышав мужской бас на другом конце провода, я успокоился. Мне предлагали работу. Постоянную работу, которая бы меня устроила и позволила бы не покидать прежнюю и существенно улучшить свое материальное положение. Ведь с появлением скоростного интернета и у редакторов пропала необходимость целый день сидеть в конторе. Я тут же согласился. Думать тут было нечего.

Я шел к метро, а в голове было столько мыслей и чувств, что я никак не мог сосредоточиться на какой-то одной. Я думал о том, как я буду заново учиться любить и не приведет ли меня любовь к новой катастрофе. Я думал о Кате и о том, что она действительно славная девушка и я могу ее полюбить. Но в то же время я отчетливо понимал, что создал внутри себя целый мир, мир сказки и реальности, который принадлежит только мне, и я не хочу ни с кем его делить, не хочу никого в него пускать.

Почему? Просто я боюсь, что он может рухнуть, а тогда погибну и я. Все эти чувства на грани сна и реальности, на грани безумия и ясности — все это было мое, всем этим был я. И я боялся все это потерять, потому что слишком долго я строил свое королевство, где стены замков выложены из увесистых книжных фолиантов. А она? Захочет ли она впустить меня в свой замкнутый мир? Ведь мы очень похожи. Похожи в своем добровольном одиночестве, которое мы называем свободой.

Я впервые оказался в этом городе. Вернее уже не городе, а в застывшем навечно музее. Город — это место, где живут люди. А здесь уже давно никто не живет. Только любопытные туристы шляются по улицам и глазеют по сторонам. Индийцы в чалмах, японцы, обвешанные техникой, русские в гондолах распевают: «Из-за острова на стрежень…» Это напоминает вавилонское столпотворение. Впрочем, Венеция никогда не была похожа на Вавилон. Никогда.

Я стоял в толпе туристов, любовался бликами на воде канала и слушал экскурсовода. Экскурсоводом как ни странно был итальянец. Причем, какой итальянец! Наши тетушки экскурсантки буквально пожирали его глазами. Он был высок и худощав. Длинные черные волосы ниспадали до плеч. Черты лица были на удивление правильными. Словно это не лицо живого человека, а какая-нибудь статуя римского божества. А с этого правильного, прекрасного лица смотрели грустные серые глаза, которые могли принадлежать не этому красавцу, а дряхлому больному старику. Голос у него был чистый и звонкий и на русском он говорил удивительно правильно. Акцент едва чувствовался.