Павлов расслабился на сиденье и на лобовом стекле, заигравшем от слепящего солнца золотом, попытался, как на экране, прокрутить последние события. Конечно, все началось с этой безумной дороги из никуда в никуда. Он живо ощутил ту жуть, охватившую его, когда машина неслась по идеально ровному шоссе, а лес вокруг, благодаря отсутствию какого-либо разнообразия, сливался в ничто, в пустоту. И эти полчаса любви с Ольгой, такие неожиданные и странные, не давшие удовлетворения, но словно открывшие в душе некие шлюзы и пробудившие призрак неких возможностей…

Тем не менее, как человек совсем не книжный, Павлов затруднился точнее определить то свое состояние, хотя и понимал, что теперь именно в точном определении может заключаться какая-то часть отгадки: ведь назвать – значит почти понять. Потом подобранный Сирин, в исчезновениях которого тоже крылась какая-то тайна, может быть, как казалось теперь Павлову, ничуть не меньшая, чем в стеклянном шале и седой женщине. Затем ко всему этому добавился старик со злополучной шубой, к несчастью, оказавшийся совсем не сумасшедшим. И, наконец, появление еще двух персонажей – нет, даже трех, поскольку помимо шале обнаружились остатки какой-то старой музейной развалины.

Все эти события, с одной стороны, были никак между собой не связаны, за исключением собаки на обратном пути. Но с другой стороны – и Павлов был готов отдать голову на отсечение! – они все-таки все были каким-то образом слиты в некое неразрывное единство. И теперь было необходимо найти этот связующий момент, и, быть может, тогда все встанет на свои места, и можно будет…

Но стоп! Что тогда будет можно? Вернуть ту удивительную женщину, которой впервые в жизни оказалось столь волшебным образом очаровано все его существо? Но он не знает о ней ровным счетом ничего. Или понять, почему это произошло именно с ним – и для чего произошло? В конце концов, от выбора цели наверняка зависит и выбор средств… и шансы на победу. Павлов, несмотря на свой бизнес, относительную обеспеченность и непоколебимый пофигизм, был все-таки человеком тонким – тонко чувствующим и порой даже тонко думающим, что встречается гораздо реже. И пусть он сейчас не мог себе объяснить последнего утверждения, он вполне отчетливо знал, что оно безошибочно.

Итак, что именно он должен искать и, главное – зачем? Тут вдруг на мгновение у него мелькнула здравая и трусливая мысль бросить все и жить себе дальше спокойно, как жил столько лет, но Павлов снова вспомнил то пьянящее ощущение едва уловимого касания ее руки и лиловатые глаза под серебром волос… Ах, как легко было бы затеять все эти поиски только ради женщины! И даже как сладко… Но…

Он посмотрел на часы: до темноты оставалось еще достаточно времени, и добраться до спрятанной лодки он вполне успеет. И Павлов рванул.

Часть пути он проехал прямо по полям, безжалостно сминая кольцовские цветочки [58] и в одном месте – даже какие-то злаки. Потом бросил «Шкоду» прямо на опушке и быстро углубился в лес, уверенно следуя своим еще даже не успевшим окончательно завянуть паттеранам. [59] Как здорово, что в детстве он так любил Купера и Лондона! И кто мог бы подумать, что те детские навыки пригодятся ему в двадцать первом веке в пяти десятках километров от второй столицы.

Лодка тоже стояла нетронутой, и уже через несколько мгновений Павлов спокойно выгреб на середину реки. Он двинулся по течению, заставляя себя по возможности не думать ни о каком острове, а просто отдаваться созерцанию окружающего. Река почти не петляла, как обычно петляют маленькие лесные речки. На песчаных откосах левобережья стыли любопытные цапли, в заводях резвились подросшие уже утята, а луга одуряюще пахли запоздалыми травами. Ох, как сладко вдыхать чистый мед!

Однако правая сторона темнела хвойной непроницаемой массой, неприступная и мрачная, словно ощетинившаяся частоколом деревянных крепостей и лесом пик. Но если в ней чувствовалась откровенная хмурость и настороженность, то левая при всей своей пасторальной прелести словно таила какой-то скрытый подвох. «А ведь я подошел именно оттуда, – нехотя признался себе Павлов. – Оттуда, с этой, казалось бы, столь благостной стороны. Но в ней есть что-то… что-то… – Он снова мучительно долго подыскивал слово, – неестественное?..» И как-то подсознательно Павлов стал держаться правой стороны. И надо признать, что там было, хотя и поглубже, зато поменьше корявых коварных топляков.

Взгляд Павлова рассеянно скользил по черничному откосу и совершенно механически остановился на ярко-голубом пятне, выглядевшем здесь чужеродным и потому особенно ярким. Он подплыл поближе и с удивлением обнаружил рваную женскую босоножку. Интересно, кто же ходит в такую глушь в босоножках? А вдруг это она? Сердце у Павлова сладко защемило, и он веслом достал босоножку из примятого в этом месте черничника.

Увы, она оказалась хотя и маленького размера, но не только рваной, а еще и совсем простой. Тата никак не могла носить подобную дешевку рублей за триста из магазинов для бедных. Наверняка эту штуку здесь потеряла какая-нибудь местная красотка. С другой стороны, кто из местных пойдет в лес в такой обуви? Это может сделать только женщина чужая, пришлая и, видать, не от мира сего.

А вдруг с ней что-то случилось? Яхтенные походы научили Павлова анализировать каждую мелочь, совсем незначительную на первый взгляд, ибо в воде невнимательность и шутки с окружающим миром могут порой закончиться весьма плачевно. Он выпрыгнул на берег и по расположению смятых кустиков с раздавленными ягодами увидел, что потерявшая босоножку особа, видимо, лежала здесь, а рядом топтался еще кто-то, легко и не по-человечески осторожно ступающий. Павлов вдруг вспомнил рассказы своей дряхлой прабабки, к которой возили его в раннем детстве на Вологодчину, о лешаках, преследующих красных девушек неуемным сладострастием. «И дана им, окаянным, на то, чтоб сманить девку, всего-то одна минуточка в сутки…» – ни с того ни с сего пропел у него в ушах бессильный старческий голос.