– Мария, вы что, мне специально голову дурите или вы действительно не в себе?

– Ну, раз мы с вами оба были там и видели, то не в себе мы уж точно оба. Только, может быть, я больше вас вижу… то есть знаю или чувствую, неважно. Вы же городской, богатый, даже пес у вас Сирин, – при этом имени Вырин снова приоткрыл закрывшийся было глаз, – поэтому вам многого не понять, не почувствовать… чувствовать у вас уже нечем, и вообще вы другие, чужие, без корней…

Павлов еще раз посмотрел на тонкие пальцы шершавых рук, на узкие лодыжки, на все сухое, поджарое тело, гибкость которого не скрывал даже огромный безобразный платок, на неухоженное, но горящие изнутри лицо – и хмыкнул:

– А вы-то, можно подумать, деревенская. Как же, поверил.

– Нет, я тоже петербургская, но потому и знаю. Я недаром сюда уехала: развод, жилья нет – это ерунда, это внешнее, повод, я всегда чувствовала… хотела приблизиться, понять, словом, жить другим. Не по-другому, естественно, не по-крестьянски, это глупо, а другим, тем, чем жила вся культура девятнадцатого: природой, честью, родиной, Пушкиным… – Маруся совсем сбилась и замолчала. – Простите.

– Нет, я ничего, обижаться мне не на что. Наоборот, так давайте объединим ваше чутье, ваше знание, так сказать, этой стороны и мою логику или… силы той стороны. Я ведь действительно оттуда и без Питера себя не мыслю. И… – Павлова точно осенило: – И на остров этот я попал с той, моей, северной стороны! Да, точно, с питерской!

– Вот видите. А я – отсюда.

И это открытие, эти разные, эти другие берега, казалось бы и так лежавшие на поверхности, вдруг окончательно растопили уже тонкий ледок недоверия и непонимания. Маруся вытащила все карты, все журналы, и они долго шелестели страницами, рассказывали, путались, сбивались, возвращались, уточняли, смешивая над колченогим столом русые пряди. За окном уже давно лил неумолчный затяжной августовский дождь, но они заметили его только под утро. Настольная лампа освещала их бессонные лица с неестественно блестящими глазами, какие бывают у людей, упоенно прободрствовавших всю ночь. Маруся поежилась и стала варить кофе.

– Нет, я, пожалуй, поеду, – нерешительно начал Павлов.

– Вы с ума сошли! С одним стеклом, в дождь!

– Но Сирин. Если он там, под дверью…

– Но вы сами говорили, что он раньше пары дней не возвращается, а убежал только сегодня… вчера утром… – Вырин во сне заворчал и принялся нервно перебирать костистыми лапами. – А я вам постелю здесь, на диване, а сама… там у меня кладовочка есть, тюфяк, сеном пахнет. Выспитесь, и за дело. Вы домой, за Сириным, а я к Сев Севычу. У нас теперь все получится, я чувствую.

– Что получится? – вдруг тоскливо перебил ее Павлов. – Ведь мы и можем-то теперь лишь только разобраться, а не вернуть.

В его голосе была такая неподдельная боль, что Маруся устало села на диван рядом, стараясь отогнать от себя видение Артемия Николаевича, кладущего ей на плечи горячие невесомые руки.

– А разве вам мало того, что было? Что было дано? Может, это только знак?

– Не знаю. Я устал, – вырвалось неожиданно у него. – Непонятно, чем я занимаюсь и зачем.

Легкие Марусины руки легли на давно не стриженный затылок. И под шорох серебряного дождя, сшивавшего небо и землю едва ощутимыми, но прочными нитями, в час, когда осторожно пытаются распускаться последние летние цветы, а река со вспененной водой сама забывает, мужская ли, женская ли в ней суть, они соединили свои начала и свои берега. И долго вился пар над невыпитым кофе, и сладко поскуливал у дверей пес, и где-то далеко над другой рекой в потоках небесной воды вставали то ампирные портики, то слияния стекла и железа…

Но ни завтра, ни послезавтра Павлов не вернулся, а Вырин тоже исчез еще до его отъезда сереньким днем, едва-едва наступившим после затяжного дождя. Проснувшись первой от тишины прекратившегося ливня, Маруся увидела, что двери приоткрыты и пса нет. Как же она не догадалась вчера запереть двери, ведь теперь он снова вернется неизвестно когда, а Сергей обещал привезти своего Сирина сегодня же вечером. Нужны были обе собаки, это стало ясно им обоим еще задолго до столь неожиданного окончания разговора. Ладно, можно потерпеть несколько дней. Маруся скосила глаза на спящего – своего нежданного гостя, увы, так непохожего на человека с острова. Во сне лицо у Павлова, несмотря на проступившую щетину, было совсем мальчишеское, обиженное и горькое. «Ну да, – мелькнуло у Маруси, – тогда и в девятнадцать были генералами, а эти – и в тридцать с лишним дети». Но она поспешно отогнала эту мысль, потому что в лице лежащего рядом с нею мужчины сквозь детскость просвечивала и нежность. Конечно, им не хватает нежности среди этих… Маруся вспомнила город с мутным потоком женских тел, обнажающихся где угодно и сколько возможно, густую неуместную косметику, упругие ротики, изрыгающие матерщину, стальные глаза, умеющие только требовать, но не отдавать. Но как трудно устоять. А в той… Тате, конечно, была подлинная женственность, внутренняя. Маруся вздохнула, посмотрев на свои исцарапанные жесткие руки и шершавые локти. Она, разумеется, плохая замена…

Павлов тоже проснулся, ткнулся носом под ухо и вдруг спросил:

– Слушай, а чем может одинаково пахнуть там на крыльце, когда я искал очки, и тут? Такой знакомый запах, а вспомнить не могу.

Маруся рассмеялась:

– Знакомый? Ну, вряд ли. Просто и тут, и там спит хитрюга Вырин.

И тут он вспомнил: ошибки быть не могло – точно так же пахло в его надувной кровати от Сирина. И это был отнюдь не запах псины, который на самом-то деле встречается лишь у отдельных пород или окончательно запущенных особей. Здоровая собака пахнет лесом, травой, водой, теплом дома, горячей чистой кровью, быстро бегущей по жилам, – словом, пахнет настоящей живой жизнью.