Но Павлов не появился ни вечером, ни утром, ни через три дня. А старые карты ложились каждый раз по-новому, и каждый раз шестерка сердец оказывалась то под, то над королем плюща.

Через три дня Маруся сбегала в соседнюю деревню и там из нового, похожего на великанское эскимо автомата позвонила приятельнице, чтобы та привезла ей аванс и кроссовки из «О’Кея». Дни стояли как будто осенние, в желтеющих уже березах, напоминая о «Билайне», летали траурницы, и еще до того, как в руках у Маруси оказались деньги на поездку, она честно призналась себе, что жизнь без мальчишеского рта и чуть растерянных без очков глаз стала вдруг для нее скучной и бессмысленной.

Павлов добрался до города совершенно спокойно, если не считать небольшой пробки за гатчинским объездом. Простояв минут пятнадцать, он от нечего делать пошел на шум, раздававшийся впереди, и выяснил, что дело здесь совсем не в заторе, а в аварии. Вишневый «Киа» и словно в пару ему серебристый «мерс» помяты были изрядно, так, что их было даже не стащить с трассы. К счастью, все были живы и возбужденно переговаривались со зрителями.

– Да я говорю, волк! Здоровый такой волчара!

– Так тебе волк за Гатчиной да еще и через шоссе попрет! Самоубийца, что ли?

– Да, конечно, никакой это был не волк, а обыкновенная дворняга!

– А что, волков теперь много развелось, поля не сеют, леса не опыляют – вот и плодятся. Одних змей стало, как в Бразилии!

– Где это вы видели пятнистого волка?!

– Да кто его вообще видел? Он стрелой, я даже тормознуть не успел. Это просто дьявол какой-то, а не зверь – вот что я вам скажу!

Но спустя еще несколько минут приехал эвакуатор, пробка мгновенно рассосалась, и Павлов благополучно добрался до Питера, невозмутимо посверкивая на появившемся солнце единственным стеклышком в оправе.

Сирина, конечно, под дверью не оказалось, но пес неожиданно появился после полудня с более виноватым, чем обычно, видом. На заду около хвоста у него красовалась огромная запекшаяся царапина.

– Еще и драться начал! Тоже мне – аристократ! – возмутился Павлов, склоняясь, чтобы ласково потрепать рукой лобастую голову. Внутри он сам укорял себя в противоречивости своего ворчания. И тут же ощутил тот самый запах, от которого уехал полдня назад. Первым порывом Павлова было опять – позвонить какому-нибудь специалисту и выяснить, могут ли абсолютно идентично пахнуть две абсолютно разные собаки, но почему-то вместо этого он просто упал в кресло и задумался.

Все внешнее вдруг потеряло для него смысл, а внутреннее превратилось в такой хаос, что разбираться в нем было даже страшно. Павлов, как и подавляющее большинство современных людей, мало интересовался прошлым – или, еще более точно, практически не ощущал его. Жизнь Павлова текла совершенно независимо от событий минувшего. Если, конечно, не считать революции, забросившей его прабабку и прадеда из Вятской губернии в Петроград. Но даже это событие было для него всего лишь каким-то мертвым фактом.

Конечно, он жил среди памятников и дворцов, в городе-музее, но это была всего лишь данность, совсем ничего не менявшая и давно уже ни о чем особенном не говорившая. А потому, стоило ли и вообще задумываться о прошлом, если и настоящее-то порой смутно и неуловимо. Что было, то было, те события и люди давно умерли, как однажды умрет и он, и события его жизни точно так же не будут никому интересны. Честно говоря, это вполне справедливо, поскольку никому они не интересны и не нужны даже теперь. Жизнь складывается вовсе не из всей этой ежедневной суеты, а лишь из реальных достижений. Прошлое же любопытно лишь специалистам, которых Павлов, кстати говоря, привык считать людьми весьма странными или же неудачникам – по-модному говоря, «лузерам», – как спасение и оправдание их нынешней никчемности.

Однако вчерашний ночной разговор с Марусей неожиданно открыл перед ним бездну, в которой, как ни странно, чувствовался значительный привкус зависти. Кажется, поначалу они были вполне в равных условиях. Причем у него возможностей для фантазий с учетом знакомства с большинством европейских стран, было как будто бы даже больше. И вот он видит нечто прекрасное, но вполне реальное, а она… Ей открывается гораздо более глубокое, тонкое. И к тому же она еще и понимает во всем происходящем гораздо больше, чем он. Павлов давно приучил себя никому и ничему не завидовать, всегда помня, что зависть есть признание своего поражения. А поскольку он был совсем не честолюбив, выполнять это правило, скоро ставшее второй натурой, оказалось совсем несложно и даже приятно. А комфорт Павлов любил. И психологический – тем более.

Но самое же странное в нынешней ситуации заключалось в том, что Маруся, при всей его зависти к ее ощущениям и пониманию, которых он был лишен, все же несла в себе то же самое чувство комфорта. Находиться с ней было естественно, легко и приятно. Как дышать после грозы где-нибудь на лесной опушке.

И в принципе можно было бы махнуть на все тайны и загадки рукой, наезжать к ней время от времени, говорить обо всем и любить ее поджарое огненное тело, пахнущее диким зверем и крепким кофе. Но Павлов был слишком мужчиной. Слишком горожанином и слишком современным. А значит, и слишком сиюминутным для того, чтобы просто позволить себе отдаться течению жизни, не рассуждая, а лишь ощущая это течение. И потому за всей этой историей ему необходимо было обнаружить что-то или кого-то… В общем, докопаться до истины было ему просто необходимо. Хотя бы только для того, чтобы спокойно приезжать в это Беково и счастливо целовать сухие маленькие ступни в ссадинах и цыпках…