А уже потом врежет Танебу. Если вернётся. Танеб не сможет заплатить за буйволицу — у него ничего нет. Каждый вечер он собирает плату с хозяев скотины: горсточки зерна, куски лепёшек, печёные бататы. Всё это съедает его немаленькая семья.

Никто не заплатит за буйволицу. И купить новую не на что.

Пока был жив отец, семья Аши зарабатывала чеканкой на меди. Самому Аши дочь правителя как-то дала целую низку монет за маленькое медное блюдо с изображением смешного слонёнка. Но отец заболел, жертвы жрецам и целителям отняли у семьи очень много, а похороны — оставшееся. Теперь не на что купить медных листов, а в долг юному чеканщику не дают. У семьи остались только буйволица и поле. Теперь — только поле. И запах меди рядом с калильной печью.

Мать Аши суёт в его сумку просяную лепёшку, он пытается сделать протестующий жест, мать не принимает протеста. Это всё, что она может дать. Лепёшка. И стеклянная Мхонга, но в Мхонгу Аши не верит.

Средняя сестрёнка Аши мелет зерно. Младшие сестрёнки играют в углу: одевают палочку в лист редьки. Палочка — богатая женщина, лист — зелёный шёлк, а голова палочки — головка жёлтого цветка.

Мать вздыхает, гладит Аши по щеке.

С тех пор, как могилу отца взяли джунгли, дожди лили дважды, а она успела стать старухой. Жители деревни живут быстро, расцветают, плодоносят и вянут так же стремительно, как цветы в джунглях. Только что девушка похожа на золотистую орхидею-бабочку — и вот она уже ссохшаяся коричневая чешуйка, оставшаяся от цветка. И вот она уже гниль, прикрытая землёй. Джунгли не дают людям жить долго: их жителям это не нравится.

Аши выходит из хижины на солнце. Солнечный свет — только в деревне; в джуглях солнца нет. Тяжёлый зной середины лета дрожит перед глазами. В мути зноя Аши видит хижины, вспаханные поля, покрытые высокой выгоревшей зеленью, кумирню, венчаемую трёхъярусной короной — и джунгли.

Повернёшься направо — джунгли. Повернёшься налево — джунгли. Джунгле взяли деревню в кольцо.

Мимо деревни идёт проезжая дорога. Она выходит из джунглей и уходит в джунгли. По ней постоянно идут и едут. С севера на юг — паломники в храм Лалая, приносить ему жертвы ради исцеления. Сквозь щёки или сквозь нос каждого паломника продета заострённая камышинка — а у богатых паломников её заменяет стальная спица. Жертва по обету. В храме они возложат её к статуе Лалая и будут молиться целую ночь. С юга на север — путники в ближайший город. Торговцы: с каждым — буйвол, запряжённый в арбу, арба нагружена товаром. Нищие — в надежде на милостыню. Бегущие от голода, бросившие дома, надеящиеся на милостыню или заработок. Жители деревень, поглощённых джунглями. Нищих легко отличить от просто голодных: у нищих — профессиональный вид, эффектные язвы, нарывы и шрамы, многие хромы, одноглазы, горбаты. Обычные голодные — просто голодные; им много не подадут.

Все эти бродяги мешают джунглям поглотить дорогу. Они всё время ходят, ходят… Джунгли тянут побеги от одной обочины к другой, ночью плесень ползёт по дороге то голубым, то жёлтым, то бурым пухом, но утром путники обрывают побеги, растаптывают плесень. Джунгли не успевают, за это они ненавидят дорогу.

За то, что путники идут по дороге, идут по ране, прорезанной прямо в теле джунглей, джунгли мстят. Днём на путников нападают маленькие твари. Если кто-нибудь имеет смелость и нахальство ехать ночью — на него может напасть что-то большое.

Советник правителя области недавно ехал по дороге на слоне, с полусотней воинов и факельным светом — хотел успеть куда-то, задержался на дороге до сумерек. Не успел никуда. Древесный кот махнул из джунглей на спину слону; прежде, чем кто-то опомнился, кот сломал советнику шею и растворился во тьме. Даже не попытался сожрать труп. Джунгли послали его не на охоту, а наказать людей.

Богатый жрец из соседнего посёлка, со своей свитой, в повозке, увешанной защитными талисманами, вёз любимую жену на праздник к храму Чритаки, богини радости. Они не добрались за день до постоялого двора, заночевали в повозке. Защита оказалась хороша; почти никто из ночных порождений джунглей не посмел к ней приблизиться. Только дух лихорадки просочился мимо всех талисманов струйкой холодного тумана. Пока жрец спал, худенький юноша-тень с нежными пальцами и громадными дикими глазами ласкал его жену. Демон ушёл под утро. Теперь жена жреца весь день — сонная, пустая, и еле справляется даже с омовениями, и почти ничего не ест. Ждёт ночи. Ночью её трясёт от безумной опустошающей страсти, она просыпается, она стонет, всхлипывает и обнимает воздух. Она похудела и почернела, глаза ввалились, а волосы выпадают целыми прядями. Вряд ли она сможет дожить до дождей.

Это богатые и сильные. У них был шанс. У обычных людей шанса нет.

Надо обязательно успеть укрыться до темноты. В чужой деревне, на постоялом дворе, в кумирне, как-то ещё. Но темнота падает занавесом; утром путники проходят мимо мертвеца, лежащего на обочине дороги около дотлевающего костра. Кровь, выливавшаяся из крохотных ранок на его шее, руках, ногах — свернулась в бурые ленты. Не успел.

Аши думает обо всём этом, когда идёт по дороге к пастбищу. Дорога идёт по деревне, но джунгли впереди. Аши думает, что и он не успеет. Отмахивается от насекомых. Всех всё равно не отгонишь. Считается, что Мхонга отпугивает тех, кто не только пьёт кровь, но и оставляет внутри тела червей или тяжёлый недуг — но это неважно. Мхонги у Аши всё равно нет, и он ей не молится.

Выгон вытоптан и пуст, но на смену обгрызенной буйволами и козами траве уже пробивается новая. Люди думают, что пастбище принадлежит их миру; в действительности оно — кусок земли, с боем взятой у джунглей, и упорная жизненная сила джунглей здесь так же жестока. Буйволы паслись вчера, за ночь трава выкинула новые побеги, а кое-где это уже не трава — деревья джунглей, их молодая поросль. Если ростки не выщиплет деревенская скотина, уже к началу дождя здесь будут заросли.

Пастбище переходит в джунгли незаметно. Трава превращается в заросли постепенно, заросли становятся кустарником, кустарник — деревьями, цепкие усы хватаются за ветки, лианы ползут по стволам, Аши делает ещё несколько шагов — и джунгли смыкаются у него за спиной, у него над головой. Чистый зной превращается во влажную духоту, выдыхаемую зеленью. Дыхание джунглей тяжело. Оно пахнет сладкой зелёной гнилью.

Невозможно найти тут буйволицу.

Невозможно найти отсюда выход.

Аши чувствует отчаяние. Он — не следопыт, не охотник, не воин. Он потерян в живой, копошащейся, зелёной гуще. Он — внутри джунглей, как внутри громадного желудка, который сейчас его переварит. Это была ошибка. Он ничего не найдёт. Семья потеряет ещё и его руки.

Но похороны Аши не будут стоить ничего. Его похоронят джунгли.

— Тонга! — зовёт он буйволицу. — Тонга, иди сюда!

Джунгли вопят, хихикают, свистят в ответ. Маленькие обезьяны с белыми окладистыми бородками вокруг чёрных сморщенных личиков проносятся по ветвям над головой Аши с птичьим щебетом.