Майор Эйилмез коротко кланяется Георгиосу и идет поговорить с Шекуре Дурукан. Солдаты помогают ей забраться в машину скорой помощи и закрывают двери. Сирены воют, и скорая отъезжает. Солдаты упаковывают трупы в мешок. Полиция разворачивает желтые предупредительные ленты и разгоняет зевак. Радио потрескивает. Люди толкутся вокруг. Мустафа сидит на обочине рядом с Недждетом, обняв его одной рукой, а второй держит за руку, как старого доброго друга. Георгиос остается один. Вертолеты синхронно поднимаются с площадок, кивают друг дружке и летят над Кайишдаги.

Звонит цептеп.

Лейла Гюльташлы накрывает голову подушку. О, одна сторона подушки прохладная. Впервые за несколько недель.

Но цептеп все так же звонит еще пару секунд, когда она чувствует себя богиней.

К тому времени, как сотрудники «Джейлан — Бесарани» добрались разными путями в Бакиркей, слух уже расползся, и большинство обитателей здания сидели в квартире у родных Лейлы с фруктовым пуншем и пивом для тех, кто может выпивать, и сластями. Лейла услышала музыку с улицы, пока парковалась. Ее появление приветствовали взрывом петард и серпантином. Шум стоял такой, что впору вызвать полицию, если бы кто-то остался не у дел и пожаловался на них. Дядя Дженгиз без конца жал ей руку и мычал какие-то поздравления, которые Лейла не разобрала. Тетя Бетюл обняла ее. Тетушка Кевсер тоже. Двоюродный брат Наджи, самопровозглашенный телохранитель, выгнал всех из гостиной, чтобы Лейла могла пройти на балкон и получить благодарность бабушки Сезен. Старуха поцеловала ее в обе щеки. Затем друзья семьи и просто любители выпить за чужой счет почтительно замолчали, когда Лейла передала матриарху обе половинки Корана. Бабушка Сезен взяла их, произнесла «Бисмиллах» [129] и соединила разлученные половинки.

— Да не разлучатся они больше, — сказала она со слезами на глазах.

Лейла вдруг поймала себя на том, что тоже ревет. Наджи плакал и смеялся одновременно. Потом кто-то поставил старомодные арабески, [130] такие добрые, патриотичные песни, под которые все пустились в пляс; девушки выстроились в линию, закатав топики поверх обнаженных животов, кивая друг дружке, смеясь и двигаясь в такт, а парни тоже выстроились в шеренгу с поднятыми руками. Правда, дядя Дженгиз скорее напоминал полено, зато Наджи оказался отличным танцором и двигался очень легко, как часто умеют такие здоровяки. Это все таэквондо. Они поманили и Асо, но тот покачал головой, мол, вы что, нанотехнологи не танцуют, но они звали его снова и снова, и в итоге он таки согласился и наблюдал, как танцуют другие, чтобы уловить шаги. Асо танцевал просто отвратительно, но Лейла увидела, что он делает это с душой, а глаза его светятся. Потом девушки ответили мужчинам, поставив старый ремикс Ибрахима Татлысеса, [131] Асо закричал, что знает эту песню, вырос под нее, мама ее пела. В итоге Асо сплясал перед шеренгой тетушек, двоюродных тетушек и двоюродных сестер, а Лейла подумала: «Он ведь для меня танцует?» В разгар этого безумного танца Лейла заметила, что звонит цептеп, и выскользнула на относительно тихий балкон бабушки Сезен. Звонили из Демре. Мама гордилась ею, папа гордился ею, сестры гордились ею, деньги были потрачены не зря. Лейла снова расплакалась.

Затем наконец приехали Яшар с Зелихой, которая накрасилась и нарядилась, превратившись из офисной фурии в сумасшедшую гламурную вампиршу, и снова полетели конфетти и серпантин, загремели хлопушки. Дяди, тети и соседи остались в гостиной танцевать под арабески, а молодежь отнесла караоке-центр в большую спальню. Зелиха взяла микрофон и стала сентиментальной певицей с прокуренным голосом. «Где мой контракт?» — прокричала Лейла, но Зелиха увлеклась ролью дивы. Два часа спустя она все еще пела. В спальне никого не осталось, но Зелиха не нуждалась в других слушателях, кроме себя самой.

Асо кругами вез Лейлу домой как раз в час вечеринок. Такси и «мерсы». Короткие платья, цветные туфли. Модные парни с трехдневной щетиной. Прекрасная миграция из клуба в бар, из бара в клуб. Весь Стамбул празднует, думала Лейла. Весь Стамбул в трауре, в страхе и полон надежды. Здесь сразу все. «Пежо» с жужжанием въехал на площадь Адема Деде, когда часы показывали четыре утра. Воздух был прохладным. Стояла мертвая тишина. Асо тоже ощутил присутствие джиннов, которые столпились, как рыба на нересте, ждали чего-то, наблюдали, не добрые, но и не злые.

— Слушай, я не спрашивала никогда, но где ты живешь? — спросила Лейла.

— У меня квартира в Бостанджи, — ответил Асо.

Дом, семья, родные. Лейла никогда не думала, что у Асо есть жизнь помимо нанотехнологий.

— А Яшар?

— Он у себя дома.

— А Зелиха?

— Она ночует на раскладной кровати в комнате тети Бетюл. Вообще-то Яшар с ней спит уже несколько месяцев.

— А я и не знала.

Асо замешкался у двери.

— Короче, это… я тут хотел сказать…

— Да?

— Мне кажется, ну… мы могли бы нанять тебя на полный рабочий день.

Цептеп все так же звонит. Звонит, звонит и звонит. Лейла прижимает подушку к уху, но это не помогает. Ответь мне, ответь. Лейла швыряет подушку через всю комнату.

— Да!

— Лейла! Это Яшар. Товарно-газовая биржа Озер обанкротилась.

Страница нанесена на телячью кожу, размер четыреста пятьдесят три миллиметра на двести двенадцать, поле двадцать два миллиметра, четная. Основной текст из Пятикнижия, Книга Руфь, глава четвертая, стихи с четырнадцатого по двадцать второй, генеалогия царя Давида. Текст написан красивым почерком рукой ашкенази где-то между XII и началом XIII века в центральной Франции или южной Германии.

Текст Пятикнижия помещен в центральной секции в обрамлении из трех декоративных колонн, которые образуют две арки. Пространство внутри заполнено изображениями виноградной лозы: вьющийся стебель и маленькие листочки в виде вееров. На правой колонне орнамент богаче, прорисованы шипы и сочленения. Концы каждого стебля превращаются в фантастическое чудовище, снизу под текстом Пятикнижия змеиные головы, а наверху страницы присутствуют и другие сказочные существа. На левом поле крылатая собака пересекается языком в виде трилистника с таким же языком химеры, напоминающей помесь козы и жирафа. Все контуры этих существ, а также змей, виноградных лоз, цветов, столбов, арок и мельчайшие детали написаны микрографией, строятся из крошечных строк, таких маленьких, что они не видны невооруженным глазом. Этот микротекст — масора, комментарии и традиционные мудрые речения, которые обычно записывались на полях страницы. Здесь же художник превратил масору в декоративный элемент. Слова внутри других слов.