Шрифт:
— Был я, Сёма, на западе, — говорил подвыпивший Старков. — Есть там море, только портвейн из него пить нельзя — очень уж соленый. Совсем бы люди там пропали, да есть там завод опреснительный, в замке на высокой горе. Большую власть хозяин его имеет! Я у него менестрелем работал, недолго, правда… Грубые там люди, неотесанные. А дальше какие-то ублюдки живут. На двух ногах они уже и не ходят, а только прыгают и поклоняются Великому Тушканчику. Ежели на юг идти, то будет большой залив Кара-Бодун-Гол, где тоже никто не живет. А сразу за ним, на краю пустыни стоит монастырь. Умерщвляют монахи плоть свою и едят только хлеб и портвейн… А дальше, говорят, край света, и если вниз посмотреть, то можно черепаху увидеть, на которой Земля держится…
— А мы, — отвечает Сёма, — аппарат построили, чтобы портвейн в воду перегонять. Нашли на свалке большой ящик железный с надписью: «Розовый портвейн — источник бодрости» и вспять его запустили. Откуда, думаешь, водичка эта? Сами варили! Вот оно как…
— Дык что ж вы, ублюдки! — вскричал Старков. — Это ж такие бешеные бабки можно сделать!
И на следующий день, установив аппарат на шасси от детской коляски, Старков отправился к ближайшему замку.
Старков, узнав, что про него пишут рассказы, ужасно возгордился и стал упрашивать Скирюка и Михалыча поскорее их опубликовать. Вскоре это произошло, и Старков, скупив половину тиража, бегал по городу, раздаривая книжки друзьям и знакомым.
— Оппаньки! — сообщал он, раздуваясь от гордости. — Дык ведь прославился я!
Рассказы неожиданно приобрели большую популярность, были несколько раз переизданы и включены во многие литературные альманахи и сборники. Образ Старкова так органично вписался в современную жизнь, что стал нарицательным. Было поставлено несколько пьес и снято несколько кинофильмов о нем, а молодые режиссеры, смело трактуя идею Старкова, даже ввели новый персонаж в Итальянскую комедию масок. Звался он Старконе, и его били все, включая Панталоне и Пьеро.
Однако Старков недолго купался в лучах славы. Стоя как-то раз в очереди за портвейном, он услышал в свой адрес выражение «Тупой, как Старков» и заподозрил неладное.
Мрачные предчувствия его не обманули. Вскоре в радиопередаче «Русский язык для всех» популярно разъяснили, что выражение «Глупый Старков» — это тавтология. Затем в журнале «Здоровье» известный психиатр описал новый вид помешательства, выражающийся в крайней степени идиотизма, отягощенной манией величия, и метко назвал его «Синдромом Старкова».
Чашу Старковского терпения переполнила басня, опубликованная в журнале «Трезвость и культура». Выглядел этот пасквиль примерно так:
Уж сколько раз твердили миру, Что вредно пить, грешно, да все не в прок, И в сердце спирт всегда отыщет уголок. Старкову как-то бог послал кусочек сыру. Старков на елку забрался, Позавтракать уж было собрался, Да призадумался. А сыр во рту держал он. На ту беду лиса близехонько бежала. Вдруг сырный дух лису остановил: Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил. Плутовка к дереву на цыпочках подходит, Вертит хвостом и глаз с него не сводит, И говорит: «Любезный мой дружок! Закуска есть, а где же портвешок? В твоих привычках, неужели, Давиться сыром всухомятку в самом деле? Мой бог, да ты себя погубишь незаметно! А ходят слухи, что поёшь ты раритетно. Да и собой хорош — высокий, статный, И взгляд как будто бы приятный… И ежели, друг мой, При красоте такой ты петь мастеровой, Ты был бы, право, сверхзвездой!» Старков же, тупо глядя с ветки вниз, Решил, что просят спеть на бис, И, вытащив аккордеон трофейный, Спел песенку о розовом портвейне. Сыр выпал, через миг сломался сук, И наш Старков, свалившись вниз, прибил лису. (Он был с большого бодуна.) Мораль у басни сей одна: Пусть даже ты хитер, опасно Вести дела с нетрезвыми. Напрасно Погибнешь сам, а тот, свалившись, в тот же миг Получит сыр, портвейн и тёплый воротник.Взглянув на имена авторов, Старков рассвирепел — это были Михалыч и Скирюк. Он в ярости порвал газету и поклялся посвятить остаток жизни уничтожению «этих ублюдков и их идиотской писанины».
На первых порах его фантазия не пошла дальше швыряния кирпичей в окна роскошного особняка, где обосновались соавторы. Отсидев пятнадцать суток в каталажке, Старков поостыл и привлек к вендетте своего друга Сёму Соснина, которому тоже изрядно досталось. Вдвоем они разработали кучу планов по ликвидации Скирюка, Михалыча и их творений, и приступили к делу.
Библиотеки и книгохранилища подверглись нескольким опустошительным набегам, после чего на Главной площади города вспыхнул большой костер из книг и журналов, вызывая в памяти мрачные времена инквизиции.
Скирюк и Михалыч ответили массированным выпуском брошюр с подборкой старых и новых рассказов. Печатные станки работали, не останавливаясь. Старков снова взялся за работу, и по городу прокатилась волна крупных диверсий в книжных магазинах, типографиях и на целлюлозно-бумажных комбинатах.
Когда был взорван последний киоск, Старков понял, что он уже не в силах бороться с подпольными издательствами, которые финансировали Скирюк и Михалыч из своих миллионных гонораров. Сами же они таинственно исчезли, предпринимая все для увековечения своих творений.
Специально нанятая бригада каменотесов высекла рассказы метровыми буквами на склонах Кордильерской гряды, после чего Старков взорвал и Кордильеры и Анды и Гималаи в придачу, чтоб впредь не повадно было.
Несколько тысяч запаянных капсул с рассказами были рассеяны в океанских водах. Старков ответил на это глубинным тралением пяти океанов и всех крупных морей. Последнюю капсулу он обнаружил в верховьях реки Клязьмы, где его тральщик затонул, напоровшись на корягу.