— Кланяйся хорошенько, Василе, почтенному конюшему.

Медведь поднялся на задние лапы рядом со своим хозяином и поклонился в сторону крыльца.

Боярыня Илисафта, потерявшая из виду Ионуца, также стала смотреть на это диковинное зрелище. Конюший Маноле поднялся со своего места, спустился с крыльца и крикнул людям, чтобы те утихомирили собак. Затем направился к медведю, который, опустившись на все четыре лапы, смирно вошел в калитку вслед за цыганом.

Новое неожиданное зрелище поразило боярыню Илисафту: ее почтенный супруг вдруг лег на траву ничком и положил голову на скрещенные руки. А медведь Василе, по приказу своего поводыря, стал осторожно переступать своими лапищами по спине конюшего от поясницы к затылку и обратно. Гости, поднявшись со своих мест, не переставая жевать свежие калачи, глядели на «врачевателя», который умело перебирал кости старого конюшего.

— Вот такого я еще не видывала, — покорно призналась Илисафта. — Слыхать-то слыхала, но не видала. Да разве хворь убоится косматого зверя? Медведь-то, как я погляжу, кроткий и понятливый. Неужто он может вернуть старости хотя бы малую долю молодых лет? Что ж, если богу угодно, возможно и это.

Боярыня Илисафта подняла глаза к полуденному небу и всплеснула руками, потом перекрестилась и склонила голову в высоком повойнике.

Однако, несмотря на мимолетное замешательство, она ни на минуту не забывала о том, кто, слегка покачиваясь в седле и наигрывая, ехал в тени ветвистых буков. Это ее Ионуц, чужой птенец, который стал ей дороже собственных, рожденных в муках детей. Наконец увидела, как он подъезжает к воротам, упершись рукою в бок и лихо сдвинув шапку на ухо. У ворот он придержал коня и приподнялся на стременах, чтобы получше разглядеть, что за столпотворение происходит во дворе старого конюшего. В одно мгновение он все понял, и на его загорелом лице появилась улыбка, которую так любила боярыня Илисафта. «Тьфу, тьфу! — прошептала она украдкой. — Чтобы не сглазить! Статным мужчиной вырастет Ионуц!» Он смеялся, весело сверкали его белые зубы под пушистыми усами. Брови взметнулись. Он оглянулся по сторонам, словно желал спросить, что творится. У боярыни Илисафты екнуло сердце: этот мгновенный взгляд чем-то напоминал взгляд медведя Василе, перебиравшего сейчас ноющие кости Маноле Черного. Она вдруг поняла, что именно человеческое выражение удивило ее во взгляде укрощенного зверя. Быть может, это какое-нибудь предзнаменование?

Нет, никакое это не предзнаменование. А если даже предзнаменование, то только доброе. Господь одарил юношу всем, о чем она только мечтала, на что надеялась. От всего его облика веяло силой и мужеством. В это лето 1474 года в Маленьком Ждере уже не осталось ничего ребяческого. Стройный, широкоплечий, он казался выше всех окружающих. Спрыгнув с седла и ведя коня в поводу, он прошел через калитку. Левой рукой он снял шапку и поклонился своему родителю, который с улыбкой взглянул на него.

— Все побаливает поясница… — попытался объяснить конюший происходившее лечение.

Но Ионуц уже направился к своей дорогой матушке. Она же все смотрела на него, наклонив голову, словно собиралась боднуть его.

«Негодник ты и уродина!» — хотелось ей крикнуть с притворным гневом, но она стыдилась людей.

Поднявшийся с юга ветер развеял медвежий дух. Собаки в Тимише смолкли, люди угомонились и разошлись по своим делам. Отец Драгомир поднялся и степенно зашагал к воротам, а дьячок Памфил то семенил рядом с ним, то чуть отставал, словно жеребенок. Вслед за ними, пожелав доброго здоровья почтенным хозяевам, направился домой и старшина Некифор; слышно было, как за ним захлопнулась калитка; боярыня Илисафта тяжело вздохнула — «а-а-хх» — и повернулась к своему Ионуцу.

Но тут был еще и конюший Маноле.

— Не худо бы тебе, Маноле, — сказала она, — принести немного свежего меду в сотах, пусть молодежь полакомится. Ионуц не был у нас уже пять дней, и, насколько я умею судить по выражению лица, он сейчас чем-то озабочен.

— Какие могут быть заботы у такого избалованного юнца, как твой Ионуц? — проворчал старый Маноле, расправляя плечи и спину, на которых еще сказывалось действие медвежьего лекарства.

Илисафта улыбнулась:

— Вот каков ты, конюший Маноле! Как стал молодеть, тебя уже не тревожат чужие заботы. Ты не хочешь понять, что у матери всегда есть причина чего-то опасаться, а у такого юноши, как Ионуц, есть свои печали. Приглядись и увидишь, что написано в его глазах.

— Смотрю, матушка, и ничего не вижу. Если есть что у парня, он скажет. Быть может, что-нибудь случилось у вас наверху, второй конюший?

— Ничего особенного не произошло, батюшка, — ответил Ионуц, через силу улыбнувшись отцу.

Конюший Маноле шагнул к своему младшему сыну и опустил руку ему на плечо.

— Что случилось?

Боярыня Илисафта хлопнула себя по лбу.

— Видно, его снова зовут ко двору! Этот парень, бедняга, знать, создан для тревог и забот. Только кончится одно, начинается другое. Разве не ты уводил его с собою в Валахию, подвергая там опасностям? Кто был во всем и всегда впереди? Ионуц, сын Маноле Черного! Кто стучал рукояткой сабли в ворота крепости на Дымбовице и приказал принести на подносе золотой ключ, чтобы доставить этот ключ пресветлому князю Штефану-водэ? Когда турки, скаля зубы, крикнули, чтобы он сам пришел за ключом, разве он не спешился, разве не отправился за лестницей, чтобы взобраться на крепостной вал и отобрать у турок ключ? Хотела бы я знать, кто его учил этому? Учили его те старики, которые все никак не могут угомониться, которым нужна сила лесного зверя, чтобы вновь взяться за свое.