— Нравится.

— Ну, тогда я ничего не могу с тобой поделать.

Старик еще продолжал смеяться, когда они въехали на новый двор Симиона Черного. Он хохотал во все горло и выглядел так молодо, что Марушка, стоявшая у крыльца, вскинула свою головку в венце солнечно-золотистых кос, и лицо ее выразило удивление; удивленно и хмуро смотрел Симион, сдержанно улыбался лишь какой-то незнакомец.

Ионуц тотчас же узнал этого незнакомца, хоть прежде никогда не встречал его и не видел, — в последние годы о нем много говорили и слава о нем шла повсеместно.

Это был лысый, хилый человек с редкой бородкой и худым, без кровинки лицом. На вид ему казалось не больше сорока — сорока пяти лет. С бледного, словно долгими бессонными ночами изнуренного лица смотрели большие, навыкате, темные глаза. Он ласково улыбался, но Ионуц знал, что ласковая улыбка эта могла быть и обманчивой. Маленький Ждер узнал этого человека еще и потому, что вся его фигура была искривлена косо выпиравшим на спине горбом. Молдаване прозвали его Горбуном, и все знали, что он был захвачен у Раду-водэ Басараба в крепости на Дымбовице и вместе с княгинями и казной привезен господарем в Сучаву.

Это был Штефан Мештер; происходил он из знатного боярского рода Басарабов; говорили, что он снискал любовь самого Раду, князя валашского, и был для него учителем, наставником и советчиком. Князь называл его не иначе как «дядюшкой Штефаном», что служило доказательством их родственных связей. Другим доказательством была верность Штефана Мештера княгине Раду-водэ Войкице и княжне Марии, которых он добровольно сопровождал в молдавский полон. Он был для них самым близким другом и самым верным слугой.

Было известно, что постельничий Штефан Мештер советовал Раду-водэ жить в дружбе с Молдовой, что он провел годы своей молодости в Венеции, знал латынь, несколько лет жил на острове Родосе. Затем побывал и в Трапезунде, во владении Комненов, еще до того как султан Мехмет Второй предал те края огню и мечу. Сердце ему подсказывало, что Раду-водэ необходимо объединиться со Штефаном-водэ и совместно выступить против измаильтян, он неизменно повторял это. Раду-водэ разрешал ему говорить, выслушивал советы с улыбкой, однако, когда настало время действовать, поступил так, как сам счел нужным. Это повлекло за собой падение и гибель князя.

Среди бояр, окружавших князя Басараба, многие были связаны с турецкими беями из-за Дуная и из крепостей Брэилы и Джурджу; поэтому постельничий Штефан, живя в Бухаресте, вынужден был таиться, скрывать свои истинные помыслы и желания, и когда появлялся на боярском совете или на пирах, то более походил на шута, нежели на постельничего. По этой же причине его речей не вносили в записи обсуждавшихся государственных дел.

— Я не желаю распять Христа, — заявил Мештер на боярском совете перед началом войны с Молдовой.

Трудно было понять, что он хотел этим сказать. Ведь князя Молдовы никто в Валахии не считал Христом. Более того, именно брэильские бояре издали грамоту, в которой предавали позору и бесчестию Штефана-водэ. Тогда-то, говорят, постельничий Штефан произнес загадочные слова: «Кто смеется над другими — над собой смеется». Позже, когда папа, Венеция и короли направили послов к господарю Молдовы и пообещали готовиться к войне христиан против антихриста, стало ясно, что имел в виду боярин Штефан Мештер. Некоторые вспомнили, что он был учеником веницейцев и воином в Трапезунде.

— Какой уж из него воин, коли господь создал его кривобоким? — недоумевали молдаване, разглядывая Штефана Мештера. Однако Ионуц Ждер, посмотрев, решил, что Мештер пригоден для воинских трудов — у него были крепкие руки и длинные ноги. Ионуцу почему-то нравился этот незнакомый ему боярин.

Любопытные всезнайки проведали, что прозвище Мештер [55] постельничему Штефану дали неспроста. Его милость и на самом деле был мастеровым. В молодости, живя в Венеции, он не только изучал латинскую грамоту, но был еще учеником у часовщика. Это выяснилось позднее, в год, последовавший за окончанием войны с Раду-водэ. У княгинь Раду-водэ, ставших пленницами и рабынями при дворе господаря в Сучаве, единственным советником в их горьком одиночестве остался этот боярин. Он неизменно находился при них. Так как других занятий у него не было, он попросил князя Штефана разрешить ему наладить и установить часы на одной из башен Сучавской крепости. Князь с радостью дал разрешение на это; постельничий запросил еще несколько немецких мастеров из Бистрицы, с их помощью изготовил колеса, зубчатки, отрегулировал другие механизмы и приспособления, так что теперь молоточки так четко отбивали четверти, половины и часы, что звон слышен был во всех уголках крепости.

Все эти мысли пронеслись в голове Ионуца Ждера мгновенно, как ласточки, промелькнувшие в окне. Как только конюшие подъехали к крыльцу и спешились, они сразу услышали тонкий голос Штефана Мештера:

— Кто не знает великого конюшего Маноле? Я безмерно рад свести знакомство с ним и младшим его наследником, в котором сейчас весьма нуждаюсь. Мне еще не доводилось с ним встречаться; теперь он передо мной, и он мне нравится.

— Смиренно кланяюсь, честной постельничий, — почтительно ответил Ионуц.