— Ну, что ж, мы готовы, — произнес Онофрей густым басом.

Самойлэ добавил высоким, словно нарочито измененным голосом:

— Оружие при нас, а кони и смена одежды у бати.

— Не мешкая отправляйтесь домой и возьмите все, что нужно. Затем прибудете к Большой Ели, что на берегу Озаны, где вас будет ждать конюший Ионуц Ждер. К закату солнца вам надлежит быть на месте.

Братья Кэлиманы поглядели друг на друга и улыбнулись, сверкнув зубами.

— Слышишь, братец, — проговорил Онофрей, — мы пойдем с конюшим Ионуцем.

— Слышу, я ведь не глухой. Это мне по душе. Будет рад и батя.

Когда они уже собрались уходить, постельничий задал им еще один вопрос:

— Который из вас Ломай-Дерево?

— Я, — похвалился Самойлэ.

— Стало быть, Онофрей — Круши-Камень?

— Верно, — обрадовался Онофрей, удивляясь догадливости незнакомого боярина. — Тогда нам нечего ждать, братец, надо отправляться и найти конюшего Ионуца.

— Сначала сделайте то, что я велел, а уж потом отправляйтесь к Большой Ели, — конюший будет там не раньше, чем зайдет солнце. Поняли?

— Поняли. Дозволь поклон тебе отдать, — ответил тонким голосом Самойлэ Ломай-Дерево.

Постельничий поглядел им вслед и, вздохнув, взялся за кубок.

— Добрые служители, — сказал он, — не горазды умом, но мужества и силы им не занимать стать.

— Иначе и быть не может, такими их создал господь, — подтвердил шатерничий Некулай Мереуцэ.

Все дела были сделаны, а пыркэлаб все не возвращался, — так всегда бывает с теми, кто ненадолго уходит, — и постельничий Штефан стал собираться в дорогу. Шатерничий Некулай попытался было удержать его, но чужестранный боярин отказался: недаром же он был некогда часовщиком — он умел определять время и в пасмурную погоду, и даже ночью.

Прошел короткий дождь, какой часто бывает в горах, и поднялся ветер. Но по тому, как он свистел среди елей, стихал, вновь подымался и вновь спадал, чувствовалось, что вечер будет тихим.

— Уже шестой час, — определил постельничий. — Солнце пошло к закату, и я обязан быть в том месте, которое указано моим товарищем. Оставайся с миром, шатерничий. Пусть пребывает в добром здравии и боярин пыркэлаб.

Штефан Мештер поспешно спустился из крепости и направился к условленному месту прямиком через ручьи, притоки и отмели Озаны, и наконец вдали, на правом берегу реки, показалась ель, какую не часто встретишь на этом свете. Ее густая крона покрыла такую площадь, на которой поместилась бы целая сыроварня вместе с загоном. Невдалеке от дерева паслись два коня, а рядом с ними на фоне заката отчетливо вырисовывалась фигура татарина.

Хотя Штефан Мештер и был уверен, что застанет своего товарища в условленном месте, сердце его при виде Ионуца радостно забилось, и он пришпорил коня. Ждер одевался после купания. Он оставил в воде Озаны все свои сомнения. На углях горевшего рядом костра поджаривались две форели, пойманные в реке. Костер, неизбежный на всех привалах путников в этом краю, горел весело и бойко, в пламени громко трещал хворост, валежник, сухие ветки поваленных бурей деревьев, о которых никто не знает и которые никто не считает. У такого костра, как бы ты ни промок, вмиг высохнешь, такой костер ласково согреет в час грусти и защитит во сне.

— А к форелям, — крикнул Ионуц, — у меня есть монастырский хлеб и горилка от батяни Никоарэ.

— Будь здоров и счастлив, — ответил ему Штефан Мештер, любуясь юношей, только что вышедшим из холодных вод Озаны и словно омывшимся живой водой. — Не рассказывай; ты все сделал правильно. Я видел Ломай-Дерево и Круши-Камень и должен признать, что выбор твой хорош. Будь эти молодцы проницательнее и умнее, они были бы менее пригодны для нас, ибо не следует слишком многим людям знать о наших делах.

— Верно! Однако ж отец Никодим знает о них.

— Пожелаем здоровья отцу Никодиму, — он, поди, поможет нам.

Ждер согласно кивнул головой. Конечно, отец Никодим поможет им. А ежели к этой уверенности прибавить и купанье, и жаркое пламя костра, и молодость, то чувствовал он себя прекрасно. Он радушно пригласил своего товарища к огню. И вот они сидели, наблюдая, как гаснут последние отблески заката. Оба молчали и слушали голос ветра, который становился все тише и слабее.

— Я пришел, — заговорил немного погодя постельничий, — из Валахии с одним товарищем по имени Гаврилуцэ. Он долгое время состоял при моих княгинях. По обязанности ему не полагалось быть слишком молчаливым. Но как это водилось при дворе валашского князя, Гаврилуцэ не любил работать головой. Так что княгиням частенько приходилось терпеть из-за него огорчения. Теперь они его от себя удалили, но Гаврилуцэ сумел подольститься к сучавскому наместнику и, по слухам, живет припеваючи. Этот пустой малый в восторге от своей красоты и статности и, как только увидит пригожую женщину, строит из себя Фэт-Фрумоса. И плетет своей Иляне-Косынзяне [56] всякие небылицы. А когда прошлой осенью он увидел в Сучаве боярыню Кандакию, невестку твоей милости, то сразу влюбился, даже собрался было похитить ее и увезти. Молил смилостивиться, говорил, что умирает от любви. Хитрая красавица согласилась ответить на его любовь, только выговорила условие: пусть постельничий Гаврилуцэ раздобудет разрешительную грамоту от господаря, непременно с печатью. Гаврилуцэ сперва смеялся, но боярыня Кандакия оборвала его и продолжала настаивать на этом непременном условии. Таким пристыженным Гаврилуцэ, кажется, никогда еще не бывал. Позднее он признался мне, что эта бессердечная женщина — настоящая дьяволица: расставаясь с нею, он чувствовал запах серы… Эх, хороша форель, а ежели к ней еще и горилка, так просто диво!