— Так надобно найти их и взять с собой. Тогда, думается, достаточно будет, кроме них, двух наших слуг…

— Татару еще лучше их, — с гордостью сказал Ионуц.

— А Григоре Дода — лучше всех, — улыбнулся постельничий Штефан. — Хочу тебе еще одно сказать, конюший. Мне по душе пришлась боярыня Марушка.

— Правда?

— Очень понравилась. Красивая женщина и какая-то особенная. Конюший Симион правильно делает, что бережет ее, словно редкое сокровище. Но я бы дал ему один совет. Ежели случится разыскивать ее, пусть ищет не так, как всех ищут, а ежели станет от нее чего-то ожидать, пусть ожидает не того, что ждут от других баб. Если бы, боже упаси, боярыня Марушка утонула в быстринах Молдовы, то искать ее надо было бы не вниз по течению, а вверх. Не сердись, конюший, за мои слова.

— Зачем же мне сердиться, честной постельничий? Ты верно говоришь. Дозволь спросить, задержимся мы в крепости или только отдохнем и снова на коней?

— Мы сперва сделаем привал, конюший Ионуц. Скажемся усталыми и ляжем отдохнуть. Потом, с божьей помощью, подымемся в час, когда никто не ждет этого, полагая, что мы спим. Тронемся ночью, отдохнем днем и въедем в Сучаву никем не замеченные.

— Удастся ли нам это?

— Думаю, что удастся сделать это, когда пробьет одиннадцатый час.

— Хорошо, я в твоей власти, постельничий, и поступлю, как ты прикажешь.

— И ни о чем более не полюбопытствуешь? Не хочешь, чтобы я тебе кое-что пояснил?

— Конечно, хочу.

— Тогда спрашивай, и я тебе все расскажу как доброму товарищу. Я не стану просить тебя хранить тайну, не свяжу тебя и клятвой. Тайны раскрывают, клятвы нарушают. Надежному человеку я не ставлю условия, с ним я готов и разделить успех, и потерпеть неудачу. Что желаешь ты знать?

— Хочу знать, какие опасности грозят повелительницам твоей милости?

— Каким моим повелительницам?

— Повелительницам твоей милости. Тем, кого ты собираешься перевезти из Сучавы поближе к Васлую.

— Да, это так, — тихо проговорил постельничий, — таков приказ господаря.

— А если это приказ господаря, — так же тихо продолжал Ионуц, — то кого надобно опасаться? Почему мы должны спать днем и войти в Сучавскую крепость ночью, в одиннадцатом часу? Быть может, князь кого-либо опасается?

— Князь никого и ничего не опасается, друг Ионуц. Да он ничего и не знает. Он получил какое-то послание от моих княгинь, и повелел, чтобы их желание было исполнено. Это было четыре недели тому назад, но одна их просьба до сих пор не исполнена: ибо его преосвященство архимандрит посоветовал мне повременить, пока он не подаст знака. Теперь же князь Штефан выражает нетерпение, и мы должны поспешить Преподобный отец Амфилохие сказал мне, что перевезти обеих княгинь надо немедленно, дабы не разгневался господарь: он же предупредил меня и о том, что есть причины и для некоторых опасений.

— Может быть, надо остерегаться, чтобы не напал на нас какой-нибудь ляшский отряд? Но ведь рубежи владений господаря надежно охраняются.

— Нет, дело тут в другом.

— В чем же? Может быть, подкапывается внутренний враг?

— Не враг. Наоборот.

Ждер удивленно взглянул на постельничего и замолчал. Потом наклонился к нему.

— Быть может, по той же причине княжичу Алексэндрелу запрещено ездить в Сучаву? Уж не поэтому ли Штефан-водэ повелел ему поселиться в Бакэу?

— Может быть, и поэтому.

— Какое-нибудь безрассудство Алексэндрела-водэ?

— Не думаю. Должен тебе сказать, что по приказанию господаря с самого начала именно тебе предназначалось доставить моих княгинь в Новую крепость. Приказ господаря нельзя нарушить. Стало быть, тебе надлежит отвезти княгинь. Если бы их сопровождал кто-либо другой, для него опасности, думается мне, не было бы, разве только что Алексэндрел-водэ вдруг потерял бы рассудок. Но поскольку это дело поручено именно твоей милости, то тебя подстерегает опасность. Говорят, кто-то нанял людей, готовящих нападение на тебя.

— Что же он замышляет? Хочет убить меня?

— Нет, полагаю, что скорее намерены унизить тебя и опозорить.

Ждер нахмурил брови и остановил коня.

Постельничий взял его за руку.

— Не смущайся, конюший, и послушай старшего друга. Разве не правда, что ты и Алексэндрел-водэ в юности побратались? А став побратимами, вы совершили ошибку: доверяли друг другу все свои тайны. Александру-водэ обо всем тебе рассказывал. Вы вместе ходили по любовным тропинкам, перепрыгивали через заборы и проникали в сады, где только тебе одному выпало счастье срывать цветы…

— И это известно? — содрогнувшись, прошептал Ионуц.

— Известно все. Нашлись люди, которые все пронюхали и донесли Алексэндрелу-водэ, надеясь тем самым расположить его к себе. В одном сражении вы с княжичем бились вместе, и никто не сказал бы, что он был менее отважен, чем ты. Но тебе повезло: ты отличился в войне с татарами, и в сражениях с валашским князем — это известно всем; имя Ионуца Ждера, как шмель, жужжит по всей Молдове. Этого шмеля нужно устранить, ибо он раздражает. Возвести на него клевету не удается. Штефан-водэ знает и ценит своих людей. А время идет, и ядовитая зависть все глубже въедается в душу твоего недруга. Видимо, нашелся кто-то, кто подсказал ему, как лучше запятнать твою славу и унизить гордость твою. Не сердись. Это не я говорю, это говорит сам Штефан-водэ. Теперь ты, верно, хочешь понять, почему молодой княжич замыслил воспользоваться порученным тебе делом и привязался к нему, как муха к окровавленному коню. Алексэндрел-водэ выбрал сей случай потому, что ему, неразумному, захотелось пустить по всей стране дурную молву о тебе, да заодно опорочить и своего родителя, раз он не потакает всем прихотям сына, и показать, что слава Штефана-водэ тоже не без изъяна. Вот какими замыслами отравлена душа княжича. Потому-то мы и нуждаемся в таких людях, как Ломай-Дерево и Круши-Камень. Ты хочешь знать еще что-нибудь?