Мне дозволено общаться с ним и сопровождать его в некоторых походах. Синьор Штефан Мештер становится тогда моим спутником и толмачом в наших разговорах, таким образом мне удается глубже попять души этих христиан, которые, — странная вещь для нас, — служат без жалованья. Кажется, что-то подобное бывает и в других странах, когда местные жители несут ратную службу без жалованья, но они все-таки преследуют какую-то выгоду. Особенностью здешних жителей является то, что они считают войну с нехристями своим личным делом. Они не ищут никакой добычи, полагая, что лишь исполняют свой святой долг, о чем и доложат всевышнему на Страшном суде.

Синьор Джузеппе сделал мне дружеский упрек за мое общение с рэзешами, так как измаильтяне со своими разбойничьими ордами уже тревожат границы Молдовы и рэзеши готовятся по воле и повелению воеводы вступить в бой. Я тщу себя надеждой присутствовать там, хотя синьор Джузеппе полагает, что мне можно сделать это только на свой страх и риск. Несмотря на неудовольствие, которое я этим у него вызову, я все же отправлюсь, дабы потом не обвинили Венецию в том, что она не оказала молдаванам вооруженную поддержку в этой войне с нехристями».

В начале декабря месяца боярин Маноле Черный вместе со своими сыновьями вступил в войско. Не было с ними лишь боярина Дэмиана, который вел торговлю в чужих странах. Отец Никодим вновь покинул монастырь Нямцу и поспешил присоединиться к отцу своему и родным братьям. Он дерзнул вооружиться и саблей; на груди его на монашеской рясе висело кипарисовое распятие. Сверху, как это и было принято, он надел воинский кафтан.

Иногда все отряды рэзешей собираются в стане, и тогда под началом великого конюшего боярина Маноле они совершенствуются в воинском мастерстве. Временами некоторые отряды направляются в сторону Нижней Молдовы, другие — в горные ущелья путненской земли, но все непрерывно поддерживают связь со старым Маноле Черным.

В канун рождества Сулейман-бек, находившийся в то время в крепости Брэиле, отдал приказ отборным отрядам конницы перейти границу в направлении Крэчуны. Когда его приказ был выполнен, он с войсками выступил сам к долине Серета, чтобы оттуда, широким фронтом — от гор до равнины — двинуться на север и разгромить войска Штефана-водэ.

Готовясь захватить Фокшаны, Сулейман-бек сделал однодневный привал. Муллы прокричали с минаретов хвалу пророку Магомету, глашатаи добавили к этому приказы великого султана:

— Властитель мира, Мехмет-царь повелел Сулейман-беку повести вас против бея из Ак-Ифлака, настигнуть и разбить его войско; а самого бея схватить за бороду и приволочь к ногам повелителя мира Мехмет-султана.

Ионуц Ждер с четырьмя отрядами, по пятьсот рэзешей каждый, находился близ крепости Крэчуна, под горой. Он ждал там вестей от старого конюшего, который с двенадцатью отрядами, основными силами рэзешей, стоял за Тротушем. Был зимний вечер с оттепелью, клубился туман. В лесу рэзеши жгли костры.

Георге Татару постелил перед костром толстый слой еловых веток для Ждера и его знатных спутников — итальянца Гвидо и постельничего Штефана Мештера.

Венецианец снял с себя дорогое, расшитое шелком платье, и надел одежду из грубого сукна, а поверх нее накинул сермягу. На голову надел островерхую меховую шапку. В этом краю, пояснил постельничий Штефан, зима, а не изысканный вкус определяет, как надо одеваться. И вот синьор Гвидо чувствовал себя у костра весьма хорошо и почитал за высшее благо на земле жар костра, сложенного из целых стволов деревьев и проникающий теплом своим до самых костей. Однако у рэзешей и их молодого конюшего были другие намерения — они собирались воспользоваться костром и для других нужд бренного тела. Перед синьором Гвидо Солари появился кусок баранины, нанизанный на деревянный вертел, и он так был укреплен над костром, что уже не мог исчезнуть из поля зрения венецианского гостя. Георге Татару, с одной стороны, и один из рэзешей — с другой, поливали баранью тушу рассолом, и тогда приятный аромат говорил венецианцу о том, что бывают на свете и другие радости, кроме мягкого ложа из хвойных веток близ костра. Пока баранина подрумянивалась, Георге Ботезату отыскал в своих мешках флягу с черничной настойкой.

— Подобные вещи облегчают тяготы войны, — улыбнулся боярин Штефан Мештер.

— До сей поры я ни на что не мог пожаловаться, — ответил Гвидо Солари.

— Я надеюсь, дорогой синьор, — продолжал постельничий, — что и впредь тебе не на что будет жаловаться, хотя вчера измаильтянские орды перешли границу.

— Я знаю, рэзеши объяснили мне это знаками, а синьор Ону разъяснил еще кое-что и на словах.

— Однако конюший Ону не мог тебе перевести речи глашатаев.

— О чем у вас разговоры? — вмешался Ждер.

— О том, что кричали глашатаи нехристей.

— Тогда скажи итальянцу, что у господаря есть искусные брадобреи и он не носит бороды, — никак нельзя схватить его за бороду.

— Что говорит конюший, синьор постельничий? И почему ты смеешься?

Постельничий Штефан Мештер разъяснил суть дела, и итальянец громко рассмеялся. Ждер взглянул на подрумянившееся жаркое и достал кинжал, оказавшийся весьма полезным в этих обстоятельствах. Гвидо Солари полюбовался кинжалом, но подумал, что для того, чтобы разрезать на ломтики жареную баранину, лучше подошел бы другой нож — широкий, хорошо отточенный, выкованный из куска старого железа смуглолицым мастером- рэзешем, тем самым, что возил с собой в мешке уголь, молотки и мехи.