Через некоторое время он вновь с дружеским видом обратился к постельничему.

— Как прекрасна тут природа! — сказал он. — Не понимаю только, почему она мне кажется столь грустной.

— Она красива, ибо она творение рук божьих, — ответил постельничий Штефан, — однако людям, живущим здесь, некогда было озарить ее радостью. Из века в век губили, захлестывали наш край волны нашествий. Налетали и разоряли ее монгольские орды. Люди тут не могли создать ничего прочного. Жилища им приходилось воздвигать лишь из дерева и глины; многие следовали примеру зверей и зарывались в землю. Каждое утро этот народ благодарил господа бога не столько за хлеб насущный, ибо его вполне достает, сколько за то, что он сохранил им жизнь, ибо она у молдаван подобна цветку, растущему на берегах Днестра: в любую минуту может его сжечь степной суховей. Едва успевали они вознести благодарность господу за ниспосланный утренний свет, как орды устремлялись на их земли. Небо багровело от пожаров, и жителям приходилось спасаться в лесах и горах. Во всем мире только здесь прикрепляли к телегам два дышла — одно спереди, другое сзади, чтобы в случае опасности можно было быстрее перепрячь волов с одной стороны на другую и изменить свой путь. Тут люди не были искусны в войнах, ибо никогда не посягали на чужое добро — они привыкли лишь защищаться от вторжений так же, как и от ураганов, пожаров и наводнений. Но пережитые бедствия научили их быстроте и стремительности: они быстро нападают, столь же стремительно отступают. После стычек они возвращаются за погибшими, дабы предать их тела земле по христианскому обычаю. Они не забывают о поминовении усопших; роют в их память колодцы для жаждущих странников, устраивают каждый год тризны. Одно поколение сменяет другое, питая надежду, что в грядущем веке наступит мир для детей их потомков. Господарь Штефан-водэ хочет, чтоб этот не ведающий покоя народ прочно осел на своих землях, хочет пролить свет в этот сумрачный край. Первые крепости, которые он воздвигает из камня, — это святые обители, посвященные господу Иисусу Христу. Другая, еще более надежная крепость, которую пытается воздвигнуть князь, — это духовная сила, озаренная верой. Поэтому и подымается сейчас страна против нашествия измаильтян.

Доминиканский монах слушал, задумчиво глядя на видневшиеся вдали села. То тут, то там возвышались журавли колодцев. Вдалеке, на берегу какого-то водоема, среди пустынных дубрав и полей, покрытых чистым снегом, бродили отары овец.

— Послы святейшего отца нашего папы, — сказал доминиканец, — бывали в этих краях. Мне неизвестно, знали ли они князя Штефана. Одни из них, возможно, и знали, другие слышали о нем, будучи при дворах христианских королей, соседей Молдовы. Удостоился и я знакомства с августейшими особами. От дворян мадьярских и ляшских слышал я лишь лестные слова о королях Матяше и Казимире. Я ожидал, что и ты будешь восхвалять своего господаря, однако твоя милость только рассказал историю этого края. Каков же ваш князь? Заурядный человек? Или просвещенный муж? А может, искатель приключений? Кто он, Штефан-водэ?

— Это истинный князь, познавший страдания своего народа.

Доминиканец не спускал с него испытующего взгляда; постельничий горько и зло улыбнулся.

— Государства Запада, — сказал он, — наслаждаются довольством. Они унаследовали крепости и богатства, к до них не докатываются нашествия вражеских орд, ибо здесь стоят такие не имеющие громких титулов правители, как Штефан-водэ. Были и другие герои: Кастриот и Янош Хуняди, коим лишь на словах обещали помощь послы его святейшества или великой Веницейской республики. Не держи на меня обиды, если я скажу, что и нынешние послы, видно, прибыли с такой же целью. Повелитель же мой нуждается не в речах и грамотах.

— Почтенный боярин постельничий, — вступил в разговор один из веницейцев, до того времени внимательно слушавший Штефана Мештера, — соблаговоли изменить свое мнение о нас.

— Охотно изменю его, синьоры, ежели обстоятельства и ваши действия позволят мне сделать это.

— Уверяю тебя, что и мы готовы поднять меч во имя Христа.

Постельничий криво улыбнулся.

— Блистательный синьор, — сказал он веницейцу с поклоном, — позволь обратить внимание твоей милости на вольных воинов, кои сопровождают нас, и на конюшего Ону Черного, их предводителя. Прошу поверить, что их сабли и крепки и остры. Есть у нашего господаря и казна и замки. Но я не осмелюсь сказать, что вся наша рать вместе с мечами ваших милостей составят хотя бы четвертую часть воинства антихриста. На Молдову движется войско, которое измаильтянин считает непобедимым.

Доминиканец вздохнул:

— Остальные три четверти, коих недостает, будут восполнены покровительством всевышнего.

— Аминь, — склонились веницейцы.

Постельничий молча посмотрел на них и не произнес ни слова.

Посол папы римского вновь повернулся к постельничему, давая понять ему взглядом, что хотел бы продлить начатый разговор.

— Желал бы я, — сказал он дружелюбно, — услышать похвальные речи, коих достоин повелитель твоей милости.

— Некоторые принцы и короли нуждаются в похвалах, — улыбнулся постельничий Штефан, — как нуждается в похвалах вино сомнительного качества. Дорогое вино я привык пить без лишних слов. Вы, ваши милости, узнаете о моем господаре так же, как я — по делам его.

— Сии слова мне нравятся, — одобрил доминиканец. — Относительно вина я держусь такого же правила. Но приложимо ли оно к людям? Хотел бы я знать, где познал науку дипломатии и воинское искусство твой князь.

— Думается мне, преподобный отец, — резко ответил постельничий Штефан, — во дворах королей некоторые считают, что наш господарь скорее сродни медведям и быкам, нежели докторам философии. Надеюсь, тебе, отец Джеронимо, приятно будет узнать, что Штефан-водэ испил воды мудрости из того же восточного колодца, из которого пил и Запад. В дни своей молодости он обучался у монахов и ученых Византии.

— Стало быть, мне предстоит удовольствие говорить с князем на языке эллинов?

— Будешь иметь сие удовольствие, преподобный отец. Это доставит удовольствие и моему повелителю. Полагаю также, что ты возьмешь на себя труд познакомиться и с церквами, построенными князем во славу Христа. Дабы воздвигнуть их, князь выписал мастеров из Италии. Живописцев он вызвал с Востока. Однако и тех и других он наставлял сам, чтобы они подчинили свое мастерство его замыслам и вкусу.

— Тогда ключ от его души совсем иной, нежели мы себе представляли.

— Не в обиду будь сказано, совсем иной.