Конюший кивнул.

— Вижу, купец наш накопил мудрости в дальних странах.

Симион молча подошел к ним.

— Что ты еще скажешь нам, второй конюший? — спросил старик.

— Отец, — мягко ответил Симион, — я тут все устрою, как полагается.

— Добро, — сказал тот. — И подумай о снохе, которую я давно жду.

— А вот об этом дозволь мне не думать.

Старик гневно зашагал прочь.

— Чур тебя, нечистая сила! — проговорил старшина, догоняя его. — Дозволь, боярин, вмешаться в ваш спор.

— Прошу тебя — оставь ты второго конюшего, пусть спокойно занимается своими делами. Уж я — то знаю твоего сынка: ведь он хотел поцеловать у тебя руку и помириться. И тогда у него прибавилось бы сил для его несметных дел: пересчитать жеребят, проверить замки на дверях конюшен, усилить стражу у всех входов и выходов. Всем сердцем бы трудился, чтобы наладить тут дело, как на доброй мельнице. А так что? Заноза в сердце да тяжесть на плечах. Вернется он в свою келью и будет хмуро смотреть в угол. А там, глядишь, опять выкинет штуку из тех, что тебе ведомы.

Эти «штуки», которые Симион выкидывал изредка и о которых знали в Тимише, не столько печалили, сколько пугали боярыню Илисафту.

— Уж чем творить иные постыдные дела, — твердила она, браня конюшего, — пусть уж лучше у него будет этот дурной обычай.

Она ведь знала: сперва на беднягу нападает черная тоска, и тогда он полдня лежит на своей лавке лицом к стене. В другой раз лежит ничком, натянув на голову башлык, либо в лесной тени, либо на солнце в овраге. Обожжет его печаль и иссушит ветер либо жара, он встает и велит Лазэру Питэрелу, начальнику стражи, принести бочонок с вином и посидеть с ним. Выпивает молча одну кружку, выпивает девять. Опорожнит кружку и разобьет ее. А потом начинает разгрызать черепки зубами. И такой злобой и гневом наливается, что все вокруг разнес бы на куски. Тогда Лазэр Питэрел призывает на помощь нескольких старых служителей. Они усмиряют его, силой волокут вниз, в Тимиш, чтобы конюшиха над ним поворожила. При виде своей родительницы второй конюший начинает плакать… Но успокаивается он лишь после того, как боярыня Илисафта шепнет наговорные слова и сдует с его лба злые чары.

Старый конюший колебался некоторое время: отцовская любовь боролось в нем с упрямством.

— Слушай, казначей, — обратился он наконец к сыну, — будь ласков, воротись ко второму конюшему. Позднее, может, удастся мне уладить это дело. Человек ты мудрый, судьба не обделила тебя ни достатком, ни княжьей милостью. Так научи его, как блюсти себя. Много у меня горя с бестолковым братом твоим…

Казначей Кристя тут же с величайшей готовностью принял поручение. Богатство и высокое положение позволял и ему забыть о разнице в возрасте между ним и старшим братом. Он двинулся в гору, взвешивая в уме самые различные мудрые советы.

Но Симион Ждер пребывал в спокойном состоянии духа. Собрав часть служителей, он проверял сабли и пики. Перед ним лежали пеньковые арканы. Один из воинов докладывал о распорядке стражи.

— Дорогой брат, — мирно начал казначей, — позволь сказать тебе в сторонке два слова.

— Что случилось? — спросил второй конюший, взглянув на него через плечо. Однако отошел от своих людей и последовал за казначеем.

— Дорогой брат, — продолжал Кристя, — я хотел напомнить тебе, что мы должны внимать советам родителей наших.

— А я узнал, — ответил второй конюший, — что боярыня Кандакия ждет тебя внизу. Плачет, убивается, места себе не находит.

— Ты в точности это знаешь?

— В точности.

— Тогда я побегу вниз.

— Не мешкай. И будь добр, передай Ионуцу, чтобы он поднялся сюда. А боярыне Кандакии низкий поклон за ее красоту и прочие дивные прелести.

От Тимиша до стольного города Сучавы три почтовых перегона. До самого господарева подворья в Спэтэрешть слева от тракта виднеются воды Молдовы-реки, за ней — чудесные картины гор и лесов. По обеим сторонам реки тянутся древние селения льготчиков. Жители этих селений, свободные от некоторых поборов, несут государеву службу и помогают князю в его ратных делах.

Редко попадался на этом тракте более пышно убранный выезд, нежели запряженная четверкой вороных колымага, в которой следовал к господареву двору казначей Кристя. Рядом с ездовым, то и дело щелкавшим длинным кнутом, восседал слуга в кафтане с галунами. У левого окна колымаги, за которым, укутавшись а лисьи меха, сидела боярыня Кандакия, скакал младший из братьев Ждер. За экипажем в облаке пыли, словно в наказание за какие-то грехи, рысил Ботезату, слуга Ионуца. Великолепный казначейский возок виден был издали. Крестьянские повозки останавливались на краю дороги, а кое-кто из пеших смердов сворачивал на боковые тропки — подальше от кнута ездового. Только господаревы служители продолжали как ни в чем не бывало свой путь, однако и они не забывали отвешивать поклон сановнику.

На постоялом дворе в Спэтэрешть можно было менять коней. Здесь был почтовый ям, устроенный в восточных государствах Европы по образцу персидских. (Об этом Ионуц вскоре узнал от наставников княжича Алексэндрела). Однако казначей Кристя Черный предпочитал въехать в Сучаву на своей четверке вороных. И посему он распорядился, чтобы хозяин постоялого двора насыпал вдоволь ячменя боярским коням, не забывая при этом и о пегом коне Ионуца, а также о лошади его слуги. Накормив лошадей, достойному корчмарю надлежало обеспечить всем необходимым людей — прежде всего именитых бояр.