Казначей Кристя счел нужным подойти к вопросу с иной стороны.

— Тварь сия, именуемая лошадью, — заговорил он, словно читал по книге, — тварь сия, честной конюший, любит пожары и войны, — стало быть, с ней жди беды. А так как она еще и ценный товар, то ее ищут и подстерегают лихие люди. Выходит, что и с этой стороны с ней беда.

Конюший Маноле перебил его:

— Все это нам известно, да легче от этого не станет. Прикажи, второй конюший, чтобы Лазэр Питэрел привел чужака.

Симион вышел. Старики сидели, глядя в землю. Казначей промурлыкал начало какой-то песни, затем застыл, уставясь на икону святого Георгия и ужасаясь ярости, с которой святой воитель поражал дракона.

Вскоре послышались голоса. Начальник стражи Питэрел втолкнул в избу чужеземца. Пленник сделал два быстрых шага и остановился, пытаясь выпрямиться.

Руки у него были связаны за спиной, а веревка, связывавшая их, была просунута под кожаный кимир [32] .

— Честной конюший, — молвил он вдруг, поворачиваясь к Маноле Черному, — вели им развязать меня.

Конюший ничего не ответил. Сперва он внимательно оглядел пленника. То был простолюдин, но хорошо одетый и, должно быть, не робкого десятка. Глядел он безо всякого страха.

— Позови Ионуца Черного, второй конюший, — приказал старый Ждер. — Пусть посмотрит, тот ли самый человек.

— Начальник стражи Питэрел — низкорослый, чернявый, верткий, словно вьюн, — просунул голову в дверь.

— Дозволь сказать, честной конюший, — пояснил он, — Ионуц узнал его. Как только увидел, что мы выводим его из подвала, до того перепугался, что пустился бегом вниз, в долину.

— Подайте ему знак, чтобы явился сюда! — крикнул боярин, насупив брови.

Симион снова молча вышел. Вскоре трижды раздался зов бучума: ту-ту-ту.

Второй конюший возвратился и встал у стены, устремив невидящий взгляд на святого Георгия. Питэрел вышел. В открытую дверь видны были дозорные. Чужак осмотрелся. На его губах блуждала слабая улыбка, и старый Ждер грозно кашлянул.

Вскоре за бревенчатой стеной послышались торопливые шаги. Показался Ионуц. Щеки у него пылали, глаза бегали по сторонам.

— Это он? — сурово спросил старый Ждер.

— Кто он, папаня?

— Не смей вилять и хитрить! Отвечай: с этим чужаком беседовал ты ночью у костра на привале?

— С этим.

— Ты его узнаешь?

— Узнаю.

— Он выспрашивал тебя о наших конях и о Каталане?

Пленник рассмеялся.

— Дозволь сказать, честной конюший.

— Какие там дозволения? Что еще сказать? Помолчи. Пусть говорит парень. Этот человек тянул тебя за язык?

— Нельзя сказать, чтобы он тянул меня за язык, — признался Ионуц.

Чужак снова вмешался:

— Честной конюший Симион, дозволь же мне доложить, что я прибыл из Львова, от брата твоей милости.

Симион шагнул вперед, наклонился над пленником.

— Ты говоришь, что послан Дэмианом?

— Вот именно, честной конюший.

Ионуц тут же оживился и медленно проговорил:

— Раз он послан батяней Дэмианом, так я после узнаю, в чем дело.

— Можешь идти, — разрешил старик. И когда в хижине остались лишь взрослые люди, он повернулся на своей скамеечке и недоверчиво покачал головой. — Сперва скажи мне, человече, христианская ли ты душа?

— Христианин я, честной конюший, и звать меня Иосип, а родом я из Нимирчень.

Симион вынул кинжал и разрезал веревку.

— Зачем торопишься, второй конюший? — проронил старый Ждер.

— Ничего, он в моей власти, — ответил Симион.

— Тогда ответь мне, человече, — продолжал конюший Маноле, — отчего ты не сказал ни слова старшине охотников?

— По правде говорить, — ответил с хитрой улыбкой Иосип, поглядывая то на старшину, то на конюшего, — по правде сказать, я очень торопился добраться до ваших милостей. Вот и выбрал самый быстрый способ. Как только князь Штефан отправился в путь, меня сразу же доставили пред очи честного конюшего Маноле. А то мне, простолюдину, в такой день нелегко было бы пробраться сюда. Поначалу пытался я добиться толку от мальца…