Ждер подошел к нему вплотную, на него пахнуло запахом вина.

— Ты слышал меня, друг Ионуц?

— Слышал, государь.

— Наста была печальна и нездорова, но, увидев меня, развеселилась.

— Я безмерно рад этому, государь, — процедил сквозь зубы Ждер, — но прошу тебя еще раз, выходи скорее. Не то нам обоим несдобровать.

— Не понимаю, что могло случиться, друг Ионуц. Да и с хозяйками полагалось бы проститься.

— Недосуг, государь. Могут ли достойные боярыни предстать перед твоей светлостью в одних сорочках?

— Ты прав, Ионуц. А может быть, подождать до утра? Хотя, раз ты говоришь, что иначе нельзя, выхожу.

— Сейчас накину на тебя кафтан, государь. Дождит. Изволь сесть на коня.

Люди толпились в темноте перед абрикосовым садом. Двое служителей держали факелы. Алексэндрел-водэ вскочил в седло.

— Тушите факелы! — приказал Ждер.

Княжич зевнул.

— Ну и погодка, — пробормотал он.

Затем рассмеялся, точно беззаботное дитя, радуясь неожиданному происшествию. Ждером владел непреоборимый страх. Ему хотелось быть за много почтовых перегонов от этого места. Вокруг не было видно ни зги; окрестности недвижно стыли под моросившим дождем. И все же, словно зверь лесной, он чуял надвигавшуюся опасность. И к этому чувству примешивалось гневное желание увести подальше от Насты возможного соперника. Теперь благоприятный повод для этого был найден. Это с одной стороны согревало его, будто пламя костра на зимнем привале в лесу. Но с другого боку жгло его ледяное дыхание тревоги.

Проскакав некоторое время по большому шляху, Ждер распорядился, чтобы Коман поехал вперед проводником, а Ботезату отстал, защищая тыл. Дождь почти прекратился, только туман лениво плыл над лугами, прудами и дубравами. Бледный свет луны просачивался сквозь мглу.

По расчету Ионуца был час третьей стражи. Он скакал рядом со своим господином, прислушиваясь к тому, что делалось позади. Вдруг он услышал цокот копыт и понял, что их нагоняет татарин. Он пришпорил коня и помчался вперед к проводнику. Когда Ботезату догнал его, он остановил пегого, дожидаясь дурной вести.

— За нами скачут всадники, — сообщил служитель. — Я слышал топот коней и голоса. Кажется, их больше, чем нас.

Ждер тихо свистнул — словно в этот миг он терял все разом: надежды, любовь и жизнь. Впервые ему грозила настоящая опасность, и он смиренно признавался самому себе, что ему страшно, что чувство это гораздо сильнее, чем тот страх, который он испытывал однажды в детстве, увидев «столетнего зайца». Но хотя сейчас Ионуца от ужаса бросало то в жар, то в холод, ум его оставался ясным и упорно искал выхода. Взглянув направо, он узнал сквозь беловатую мглу тумана место, мимо которого они проезжали. Все волшебные картины, окружавшие приют его любви, запечатлелись в его памяти до самого смертного часа. Он знал, что справа находится крутояр, заросший мелким лесом, а рядом — озеро без камыша. В лесу — вырытый весенними потоками овраг, доходящий до самого озера. Трудно было найти другое место, более защищенное сзади и с боков. Поэтому он повернул направо, ведя за собою княжича и его служителей.

— Скажите немедля людям, — велел он служителям, — что нам грозит опасность. Пусть держат оружие наготове. А мы укроемся в устье оврага. Ты, Коман, скачи в ближайшее село за подмогой.

Ионуц вернулся к своему господину. Там он нашел и медельничера Кривэца. Оба понимали, что случилась беда, но не знали толком какая.

— Зачем мы едем? Новое повеление господаря? — спросил княжич. — Почему мы прячемся? Я хочу открыться батюшке и поведать ему все, что совершил без его ведома.

— Беда, ох, беда, государь! — застонал Ионуц. — Было бы так, пришпорили бы мы коней да поскакали вперед, Но тут иное дело: с ляшского рубежа идет за нами злодейская погоня. Медельничер Кривэц легко обо всем догадается, коли вспомнит наш сучавский «рай» и искушения змеи, как сказал бы мой батяня, отец Никодим.

— Какой там рай, какая змея? — спросил с недоумением медельничер.

И пан Иохан и пани Мина, честной медельничер, заточены в крепости и будут держать ответ за свое злодейство. Придется и нам ответить за наши прегрешения. Ведь именно от нас с тобой, и пуще всего от твоей милости, они проведали о поездках княжича в Ионэшень. А через них, как видно, узнали об этом недруги князя, и теперь, боюсь, скажутся последствия.

— Что это за слова, Ионуц? — надменно осведомился княжич. — Кто осмелится тронуть меня?

— Есть такие дерзкие люди, государь. Не изволь сомневаться. Я, как только узнал, поскакал сюда, чтобы спасти тебя от гибели.

— Как так? Значит, это не повеление государя?

— Это тоже повеление, княжич. И я не мог не выполнить его.

— Возможно ли это, Ждер? — обиженно повернулся в седле княжич Алексэндрел. — И ради такого дела ты осмелился поднять меня с постели, тянуть за ноги и толкать в спину? Ты ответишь за эту дерзость.

— Брани меня, государь, — упорствовал Ждер. — Только голову не секи, она сейчас нужна мне. Возможно, скоро придется сложить ее за тебя.

Пока шел этот разговор, ратники, приблизившись к крутому склону оврага, спешились и приготовили оружие.

Думитру Кривэц, «смиренный медельничер», стряхнул с себя наконец постыдное оцепенение. Выхватив саблю, он сделал два шага навстречу неизвестной опасности. Губы его кривила гневная усмешка.

— Придется мне, видно, славный государь, и друг мой Ионуц, сложить тут повинную голову — и тем рассчитаться за глупость свою. В какой уж раз доказало, где причина гибели мужей.