— Ох, и лисица же! Бегает, вынюхивает, вертится, хвостом след заметает, чтобы и духу ее никто не почуял да за ее проделки с ней не расправился!

— Вижу, ты на меня сердит за то, что я на свадьбе был. Да, был, не отпираюсь, был. Не мог я не пойти, сам ксендз меня уговаривал и приказывал идти, чтобы Бога не гневить… потому что грех это — детям с отцом не ладить.

— Так тебя ксендз уговорил? Расскажи это кому другому, авось поверит! Обираешь ты старика за эту дружбу, как только можешь, — никогда с пустыми руками от него не уходишь.

— Одни дураки не берут, когда им дают. Но я ему против тебя ничего не говорю — вся деревня это может подтвердить. Вот спроси у Ягустинки, она постоянно торчит у старика: я даже говорил ему, чтобы он помирился с тобой… Перемелется, уладится. Все устроим так, что любо!

— С собаками сговаривайся, а не со мной, слышишь! Я у тебя не спрашивал, воевать ли мне с отцом, так и мирить нас не твое дело. Смотрите, какой друг-приятель выискался! Ты бы нас помирил для того только, чтобы последний тулуп у меня с плеч стащить… Еще раз тебе говорю: оставь ты меня в покое и с моей дороги сойди, потому что, если у меня терпение лопнет, так я тебе рыжие кудри твои оборву да ребра пощупаю! Не защитят тебя и стражники, с которыми ты компанию водишь. Заруби это себе на носу!

Он отвернулся и пошел дальше, ни разу не оглянувшись на кузнеца, который стоял на дороге разинув рот.

"Проклятый мошенник! Со стариком заодно и ко мне с дружбой своей подъезжает, а сам обоих нас по миру пустил бы, если бы мог".

Антек долго после этой встречи не мог успокоиться, к тому же ему в тот день уже с самого утра не везло: только что принялся тесать дерево, как топор наткнулся на сук и выщербился, а потом, около полудня, ему придавило бревном ногу, и она только чудом каким-то не сломалась, но пришлось разуться и прикладывать лед, так как она распухла и жестоко болела. А тут еще Матеуш сегодня был зол, как черт, со всеми бранился, орал, понукал, все было не по нем, а с Антеком он явно искал ссоры, так что чуть-чуть не дошло до беды.

Так уж сегодня все неудачно складывалось, что даже и крупы, о которой Ганка ему каждый день напоминала, Франек не смолол, как обещал, отговариваясь тем, что ему некогда.

Дома тоже было неблагополучно. Ганка ходила расстроенная, заплаканная, потому что Петрусь весь горел, как в огне. Пришлось позвать Ягустинку, чтобы она его окурила и измерила, потому что он, видно, был совсем уж плох.

Ягустинка пришла, когда они ужинали, села у печи и украдкой оглядывала избу. Ей, видимо, очень хотелось поговорить, но Антек и Ганка отвечали ей неохотно, и она сейчас же принялась осматривать мальчика и лечить по-своему.

— Схожу на мельницу, присмотрю, иначе Франек и сегодня не сделает, — сказал Антек, берясь за шапку.

— Отец может пойти и засыпать.

— Нет, я сам пойду, вернее дело будет.

Антек поспешно вышел. Он был зол, взбудоражен, что-то в нем металось, как одинокое дерево на ветру, и дома все его раздражало — в особенности ощупывающие, плутоватые глаза Ягустинки.

Вечер был тихий, не морозный, с утра заметно потеплело. Звезд было немного, и они мигали в вышине, как сквозь прозрачную завесу. От леса дул ветер, а за ним несся глухой, далекий шум, как это бывает перед переменой погоды. Дружно заливались собаки во дворах, и каждую минуту на дороге поднималась белая пыль, — это снег сыпался с деревьев. Низко стлался дым из труб, и воздух был сырой, промозглый.

На мельнице, как всегда перед праздником, было много народу. Те, чье зерно уже мололось, ожидали на крыльце, остальные сидели в каморке Франека, а в центре кружка — Матеуш. Он, видимо, рассказывал что-то забавное, потому что его ежеминутно прерывал громкий смех слушателей.

Антек, уже с порога увидев своего врага, попятился и пошел на мельницу искать Франека.

— Он на плотине с Магдой — знаешь, с той, которую от органиста выгнали.

— Мельник сказал, что прогонит его, если еще раз застанет здесь девку, — она ведь просиживала на мельнице целые ночи, куда же ей деваться, горемычной! — объяснил Антеку кто-то из мужиков.

— За чем парень весной гоняется, от того зимой открещивается, — со смехом добавил другой.

Антек присел под цилиндром, в котором мололи-муку лучшего сорта, прямо против открытой двери в каморку, так что ему видна была спина Матеуша и внимательно склоненные к нему головы мужиков. Он мог бы даже слышать все, что там говорилось, потому что сидел близко, но мешал грохот мельницы, да он и не хотел слушать. Он прилег на мешках и дремал от усталости.

Мельница тарахтела без перерыва и вся тряслась. Колеса стучали так громко, словно сто женщин колотили вальками белье. А вода, журча, катилась по ним, разлетаясь кипящей пеной, снежными брызгами, и с ревом падала в реку.

Антек целый час напрасно прождал Франека и, наконец, встал, чтобы поискать его во дворе, а кстати немного проветриться, потому что его клонило, ко сну. Он прошел мимо каморки и уже взялся было за ручку выходной двери, но вдруг остановился, услышав слова Матеуша:

— …А старик сам кипятит для нее молоко, чай и подает в постель. Говорят, он даже сам за коровами убирает и вдвоем с Ягустинкой все хозяйство ведет, только бы Ягна ручек не марала… И еще болтают, будто он купил в городе ночной горшок, чтобы она не простудилась, выходя на двор…