Шрифт:
— Где это ты прячешься, что и не видно тебя?
— Где? Выгнала меня твоя из дому, так живу у матери.
— Вот и насчет этого я хотел бы поговорить с тобой. Выйди, Ягна, вечерком за погост, скажу тебе что-то. Приходи! — просил Антек.
— Как же! Еще кто-нибудь увидит! Нет, довольно с меня и того, что было! — возразила она твердо. Но он так приставал, так молил, что она смягчилась, ей стало жаль его.
— Да что же ты мне скажешь нового? Зачем меня зовешь?
— Неужели я тебе совсем чужой стал, Ягусь?
— Не чужой, да и не свой! Не до тебя мне…
— Ты только приди, не пожалеешь! Боязно тебе за погост — так приходи за ксендзов сад. На то место… помнишь? Помнишь, Ягусь?
Ягна даже отвернулась — таким жарким румянцем вспыхнуло ее лицо.
— Не поминай, стыдно!.. — Она совсем смутилась.
— Приходи, Ягусь, я хоть до полуночи ждать буду.
— Ладно, жди. — Она вдруг повернулась к нему спиной и убежала в поле.
Антек жадно смотрел ей вслед, и такое страстное желание заговорило в нем, что он готов был бежать за ней и взять ее на глазах у всех… Он с трудом овладел собой.
"Нет, это меня от жары так разобрало!" — подумал он, торопливо раздеваясь, чтобы выкупаться в реке.
Освеженный купаньем, он размышлял:
"Слаб человек! Его, как пушинку, бог весть куда занести может!"
Ему стало стыдно за себя, он осмотрелся по сторонам, не видал ли кто его с Ягной, и стал вспоминать все, что ему о ней рассказывали.
"Так вот ты какова, ягодка!" — думал он с презрением и невольной грустью, но вдруг остановился под деревом и стоял с минуту, закрыв глаза, потому что все еще как будто видел ее перед собой во всей ее чудной прелести.
— Другой такой на свете нет! — простонал он, и ему страшно захотелось еще раз увидеть ее, еще раз прижать ее к груди и пить радость из этих алых губ, упиться их сладким медом насмерть…
— В последний раз, Ягуся! Только один разок еще! — шептал он с мольбой, словно она была тут, перед ним. Долго потом протирал он глаза и озирался кругом, пока не пришел в себя.
Он пошел назад в кузницу. Михал был один и уже принимался за его плуг.
— А выдержит твоя телега такую тяжесть? — спросил он у Антека.
— Ого! Было бы что класть на нее!
— Уж если я обещал, так будет!
Антек начал делать расчет мелом на дверях.
— Я еще до жатвы заработаю триста злотых! — объявил он радостно.
— Как раз хватило бы на твое дело в суде! — заметил кузнец небрежно.
Антек сразу нахмурился, и в глазах его появился угрюмый блеск.
— Ох, это дело! Как вспомню, все из рук валится и жить не хочется…
— Оно и не диво… Одного я понять не могу: почему ты никакого средства не ищешь?
— Что же я могу сделать?
— А сделать что-нибудь надо! Неужели под нож идти, как теленок к мяснику.
— Лбом стену не прошибешь! — Антек печально вздохнул.
Михал с ожесточением ковал, а Антек глубоко задумался.
Думы эти были так тревожны, что он менялся в лице, порой вскакивал с места и беспомощно оглядывался. А кузнец дал ему вдоволь намучиться, украдкой следя за ним хитрыми глазами, и, наконец, сказал тихо:
— Вот Казимир из Модлицы нашел же средство…
— Это тот, что бежал в Америку?
— Он самый. Умен, шельма, понимал, что его ждет…
— Да разве доказано было, что он убил стражника?
— Он не ждал, пока докажут! Не дурак он, чтобы в тюрьме гнить.
— Ему-то легко было уехать — холостой!
— Кому спасаться надо, тот ни на что не глядит. Я тебя уговаривать не хочу, чтобы ты не подумал, будто у меня тут свой расчет есть. Я только объясняю тебе, как делали другие. А ты поступай, как тебе покажется лучше. Вот вернулся же на праздниках Войтек Гайда из тюрьмы. Десять лет — еще не вся жизнь, можно вытерпеть…
— Десять лет! Господи! — простонал Антек, хватаясь за голову.
— Да, срок немалый, а он ровно десять лет пробыл на каторге.
— Все я готов вынести, только не тюрьму! Иисусе, я несколько месяцев просидел, а чуть с ума не сошел!
— А через три недели был бы ты уже за морем — вот спроси у Янкеля…
— Так далеко уехать, все бросить, оставить дом, детей… землю, родную деревню, и в такую даль… навсегда! — говорил Антек в ужасе.
— Столько людей уехали туда по доброй воле, и никому в голову не приходит возвращаться в здешний край.