Шрифт:
Антек сел рядом и стал не торопясь рассказывать, зачем пришел. Ксендз слушал его внимательно, нюхая табак, звонко чихал и время от времени покрикивал на лошадей:
— Куда! Ослеп, не видишь, что чужое? Ах ты, упрямая скотина!
Антек рассказывал как-то бессвязно, запинался и путал.
— Вижу, тебя что-то мучает. Говори все начистоту, — сразу полегчает! Кому же и открывать душу, как не ксендзу!
Он погладил Антека по голове, попотчевал табаком. Тот, набравшись духу, поведал ему все свои тревоги.
Ксендз долго думал, вздыхал и, наконец, сказал:
— Я бы на тебя за лесника только эпитимию [27] наложил: ты отца защищал, а лесник был негодяй и лютеранин, — невелика убыль! Но суд тебя не оправдает. Отсидишь самое меньшее четыре года. Что тут посоветовать? Боже мой, и в Америке люди живут, и из тюрьмы домой возвращаются. Но и то и другое несладко!
Он то настаивал, чтобы Антек уехал уже завтра, то советовал остаться и отбыть наказание, а в конце концов сказал:
27
Эпитимия — церковное покаяние.
— Самое верное — это положиться на волю божью и ждать.
— А меня тем временем закуют в кандалы да в Сибирь угонят.
— Из Сибири многие возвращаются, я сам знаю не один случай…
— А что я после стольких лет застану дома? Разве жена одна управится с хозяйством? Все прахом пойдет! — беспомощно бормотал Антек.
— От всего сердца рад бы тебе помочь, да что же я могу… Вот, погоди, отслужу обедню, чтобы Господь смиловался над тобой. Загони-ка мне лошадей в конюшню, поздно уже. Слышишь, поздно, говорю, спать пора!
Антек был так озабочен, что, только уйдя от ксендза, вспомнил о Ягусе и поспешил на условленное место.
Она ожидала его, притаившись за овином.
— Жду, жду, а ты…
Голос у нее как будто охрип.
— Не мог же я так сразу убежать от ксендза. — Он хотел ее обнять, но она его оттолкнула.
— Оставь! Не до нежностей мне!
— Я тебя не узнаю! — сказал задетый за живое Антек.
— Какая была, такая и есть.
— Нет, ты сильно переменилась. — Он придвинулся ближе.
— Сколько времени ты обо мне и не вспоминал, а теперь удивляешься.
— Нельзя думать больше, чем я о тебе думал, но не мог же я бежать к тебе из острога!
— А я осталась с больным да с заботами! — Ягна вздрогнула, как от холода.
— И ни разу тебе в голову не пришло навестить меня — другим была занята!
— А ты ждал меня, Антось? Правда, ждал? — прошептала она недоверчиво.
— И как еще ждал! Как дурак, по целым дням торчал у решетки, все глаза проглядел, каждый день ждал, что приедешь.
— Господи! А тогда… за сеновалом… ты так меня изругал! Да и до этого такой бывал сердитый! А когда тебя увозили, ты на меня и не взглянул, словечка мне не сказал! Я хорошо помню — для всех у тебя нашлось ласковое слово, даже для пса, только не для меня! Я чуть с ума не сошла!
— Я тогда ничуть на тебя не злился, Ягусь. Но, понимаешь, иной раз так горит душа от муки, что готов, кажется, и себя и всех убить…
Примолкли оба, стоя рядом. Луна светила им прямо в лицо. Они тяжело дышали, терзаемые жестокой болью воспоминаний, в глазах стыли слезы тоски и горьких сожалений.
— Не так ты меня встречала когда-то! — грустно сказал Антек.
Ягна вдруг заплакала громко и жалобно, как ребенок.
— Как же мне тебя встречать? Как? Мало ты обижал меня? Осрамил, бросил — люди травят меня, как собаку…
— Я тебя осрамил? Из-за меня это? Я виноват? — Антек вдруг вскипел.
— Ты. Из-за тебя выгнала меня из дому эта неряха, это свинское помело! Из-за тебя я стала посмешищем для всей деревни…
— А про войта забыла? А про других? — грозно повысил голос Антек.
— Все из-за тебя! Все! — шептала Ягна уныло. — Зачем ты меня заставлял выходить к тебе? Ведь у тебя жена есть! Глупа я была, а ты меня так опутал, что я только тебя на свете и видела! И зачем же ты потом оставил меня одну, людям на потеху?
Тут уже и Антек, в приливе горечи, зашипел сквозь стиснутые зубы:
— Так это я тебе велел стать моей мачехой? Уж не я ли тебя заставлял путаться со всяким, кто только хотел?
— А зачем ты мне не запретил? Если бы любил, так не давал бы мне воли, не оставил бы одну, уберег бы от беды, как делают другие! — жаловалась Ягна с глубокой мучительной грустью, которая окончательно обезоружила Антека. Гнев его испарился, сердце задрожало от нежности.