Шрифт:
Стяжая блага от суетного, получишь лишь сиюминутный выигрыш. Халкос – медный грошик. Купишь на них маленький двойной или пирожок с сомнительной начинкой. Проглотишь – и всё.
Служи вечности и воздастся тебе от людей грядущего, верь мне!» – голосила мраморная Мойра, ловко крутя в руках шустрое веретенце с суровой ниткой писательской судьбы.
«Хотя бы шерсть пряла стерва, к зиме дело, – подумал было С., но тут же осекся. По уму для пиита тетка должна была тянуть тонкую шелковую нитку. Для Пушкина шелк – хоть для основного полотна, хоть для вышивки. Для Набокова. … Нет, суровая нитка – стало быть, прочная, грубая, неизящная. Ну да ничего. Протрутся шелк и бархат, батист и вельвет – все что угодно, но суровая нить – в последнюю очередь. А ничего, судьбу мне спрядет старая зануда, полотно соткет, а потом нужно будет непременно проверить, чтобы двойной шов сделала. Главное проследить, а то потом намаешься…».
«Слушай меня, смертный…», – гнула свое Мойра.
«Свои бы мысли все передумать, – отмахнулся писатель, – смертный. Вот именно что смертен! Времени в обрез. И еще столько всего сделать нужно, а она…»
«Не смей отворачиваться от меня – богини судьбы! Ну хотя бы посвящение прими. – Мойре сделалось не по себе оттого, что впервые ею пренебрегли, да еще кто, не какой-нибудь простой пахарь или кузнец, которые и сами, лучше любых богов наперед знают свою судьбу, потому как все судьбы их похожи, точно черенки от лопат, а вроде как вполне приличный, респектабельный дядя, мыслящий, можно сказать, культурный, и вдруг такое. – Ты что же, совсем в судьбу не веришь?»
«Почему не верю? – С. остановился, по привычке зачесывая назад сбритые недели две назад волосы. На стене его двойник повторил жест, тряхнув густой длинной гривой. – Просто, вы же плетете все по старинке, ткете на станках далекого прошлого, кроете по вышедшим из моды лекалам, а мне надо…», – он махнул рукой.
– «Инженер человеческих душ! Ишь ты, – зашипела Горгоной Мойра, – по старым лекалам… видали! Да где же это видано, чтобы смертный избежал участи идти от рождения к смерти, шаг за шагом, от капли, личинки, зародыша, чада – к сокровищнице своей жизни? Чтобы расцвести дивным цветом, сбросив лепестки желаний. И обессиленному, утомленному жизнью и любовью улечься в манящую долгожданным покоем могилку?
У тебя же все не так, все не как у людей. Хочешь начать с середины? Хочешь без проволочек стартовать? Будучи зрелым мужем, начать жить сызнова? Начать от центра, а не от края, как все людишки? Что же, будь по-твоему! – Она захватила кривыми зубами суровую нить и, перекусив ее в двух местах, отбросила в сторону кусок жизни, быстро связав готовые вырваться из ее старческих рук два обрывка. – Итак. Смотри и слушай. Слушай и внимай. Ты родился только сейчас. Сколько тебе? Сорок? Больше? Не перебивай, пока остальные нитки не разорвала да, растерзав, к богам подземным не забросила. Ух, и довел же ты меня! Ох и рассердил. Ты начнешь жизнь с этого дня, начнешь со всем приобретенным ранее опытом, со всеми потерями, невзгодами и болезнями, какие успел набрать.
Сегодня ты пойдешь на старт. И чтобы шел вверх! Хочешь не как все люди, хочешь с середины – будет по-твоему, только уж не плачь. Друг плечо не подставит – нет больше у тебя друзей! Прошлое оторвано и перечеркнуто. За спиною ни крыльев, ни котомки. Ногами, своими ногами по земле-матушке иди. А ну, пшел отсюда! Что сказать нужно?»
– Да пошла ты! – С. досадливо повел плечами. Крыльев действительно не было. А ведь могла, хотя бы ради чистого эксперимента. Богиня… мда.
– Чего-чего?
– Спасибо, – он улыбнулся. И вдруг, резко крутанувшись на месте, вырвал веретено из рук не успевшей отреагировать Мойры. – А вот нить своей собственной судьбы я чур с этого дня плету сам. Поняла? – И С. весело подмигнул судачащим вокруг богиням и пошел своей дорогой.
– Он обязательно вернется через месяц, вот увидите… – засуетилась вокруг обескураженной Мойры старушка-смотрительница. – Он каждый месяц сюда приходит. Помнится, была я девушкой – так он тоже приходил. Суровый такой, серьезный…»
За спиной старушки шумно стрекотали стрекозиные крылья. А на стуле, на котором она привыкла сидеть, лежал букетик незабудок.
Сила искусства
Пригласил как-то Ларионов Четверикова в гости культурно отдохнуть, так сказать, музыку послушать. Музыку – новый концерт «Альфы», правда, Виктор Четвериков сам принес, он тогда в Доме молодежи на дискотеке подрабатывал, отчего всегда мог разжиться интересными записями.
Хорошо сидят. Магнитофон «Юпитер» орет на всю округу песню «Гуляка» – ту, что на слова Сергея Есенина «Отчего прослыл я хулиганом, отчего прослыл я скандалистом», катушки исправно крутятся, дверь на балкон распахнута – слушай народ, не жалко.
Закуски на столе вдоволь, выпивки еще больше. Настроение расчудесное!
И вдруг в проеме балконной двери (восьмой этаж!), за которой лишь черное небо, светящиеся окна да крыши ближайших домов, перед изумленными приятелями… нарисовалась всклокоченная тетка в старом халате и в тапочках на босу ногу.
Одно слово – «допились»: ужасы мерещатся.
Ларионов моргнул и на всякий случай ущипнул себя, прогоняя видение. Но странная баба и не подумала исчезать. А вместо этого нежно улыбнулась ничего не понимающим мужикам и попросила еще раз поставить песню про московского гуляку.