Имена селений приводили Чистильщика в изумление. Что за нелепая фантазия – обозвать город верблюдом?! Конечно, когда дорога приводит тебя к горбатой горушке, сравнение с верблюдом сразу приходит в голову, но как найти туда дорогу, руководствуясь одним лишь названием?

Цветущий город, Лесной город, селение под названием Дом Фиников – смешней не придумаешь. Смех смехом, но назвать посёлок, хоть и крупный, Городом Мира…

С местными названиями дела обстояли лучше. Растут на горе в изобилии масличные деревья – быть горе Масличной; мутна вода в ручье, так и назовут его – Мутным. Если похожа гора на лысый череп, и назвать её следует Лысым Черепом.

«Это разумно, – перебирая топонимы, отмечал Чистильщик. – И это. И вот это. Но иной раз такое встретишь! Кому, к примеру, пришло в голову окрестить страну Страной? Как будто нет в мире больше ни единой страны, кроме этого захолустья. Космогоном клянусь…»

Он осёкся. Пока изучаешь человечий язык, поневоле заразишься от людей привычкой поминать Космогона без особой причины. Да и как не заразиться, если даже в именах они к Творцу обращаются? Ростовщик сына своего зовёт Богсвят. Отпрыск торговца маслом гордо именует себя Божийдар, плотник по имени Богприумножит, отец избранного, награждает сына звучным именем Богспасёт. Спасёт? Благо бы они знали, откуда ждать беды и к кому обращаться за спасением. Надо ли, не надо – к Богу лезут с такими просьбами, что поневоле задумаешься, Космогона богом считают или гада Верховного.

Тот же меняла, например (мысль его избранный уловил случайно), Бога молил, чтобы приезжий торговец рыбой не заметил среди прочих монет фальшивого шекеля, а когда тот таки не заметил, почтенный муж по имени Снамибог вознёс горячую благодарственную молитву. Кому?

«Людям бы Творца поблагодарить за то, что не могут услышать, о чём другие люди думают, – размышлял Чистильщик, разбирая стычку избранного с мальчишкой из меняльной лавки. – Какое там слияние! Тотчас друг другу вцепились бы в глотки, как собаки, если бы умели читать мысли».

Как собаки друг другу вцепляются в глотку, Чистильщик видел глазами носителя. Случилось это возле Ущелья Нечистот, на задворках Гамлы, Верблюда-города. Шелудивые тощие твари числом не менее дюжины, подтявкивая, обступили чужака – такого же заморыша, – вели себя мирно, но вдруг – рычание, шерсть дыбом, ощеренные пасти!.. И вот уже одна из тварей осмелилась, – Укус! Отскок! – а после, почуяв кровь, прочие набросились.

Точно так же кинулись на избранного люди – детёныши, как и он, – в тупичке, что у Козьего Выгона, где дома налезают друг на друга, чтобы не съехать по крутому склону в пропасть. Никак не мог понять Чистильщик, за что били? К эпизоду возвращаться не было желания, а пришлось, поскольку именно тогда и захотел сын плотника стать как все.

Солнце садилось, полуденный бок холма почернел как обугленная головешка, полночный окрасился кровью. Острая оконечность Верблюда-горы горела багрянцем, из трещин каменной шкуры в ущелье сочились тени. Предвечерний ветер, нёсший запахи мирта и жжёных трав, вздыхал, трогая листья маслин, и, обессилев, умирал в путанице ветвей. За стеною крайнего дома скрипел масличный жом, сверчки возносили хвалу наступающей ночи. Сын плотника зябко повёл плечами – захотелось домой. Он поднялся, собираясь уйти. Самому ему непонятно было, зачем занесло его вечером к обрыву у Козьего Выгона, поэтому и не нашёл, что ответить, когда услышал:

– Кто такой? Чего тут у нас шляешься?

Ему преградили дорогу, тропа у Козьего Выгона узкая. Трое. Одного, сына менялы, избранный знал. Имя – Осмеятель – как нельзя лучше подходило ему, тощему и вертлявому. Двух других, здоровенных, в хорошей одежде, сын плотника видел впервые, поэтому удивился – откуда злоба?

– Ты чей такой? – Здоровяк придвинулся.

Отступать некуда было избранному, позади обрыв.

– Назарянин, – презрительно выцедил второй здоровяк. – Сын собаки.

– Сын отца, как и ты, – возразил избранный. – Пусти.

За спинами верзил захохотал парнишка по имени Осмеятель: «Слышишь, Варавва, он зовёт тебя братом!»

– Шакал ему брат, – ответил здоровяк по имени Сынотца и толкнул избранного в плечо.

Чистильщик никак не мог взять в толк, что случилось? Понятно, что избранный, как всегда в минуты опасности, обратился к инфовойду за информацией, тот подсказал: все люди братья. Но вместо этого объединительного утверждения сын плотника иное дрожащим голосом выговорил: «Все мы сыновья одного отца».

– Все мы сыновья одного отца, – сказал сын плотника.

– Нет, вы слышали? – хохотал за спинами здоровяков Ицхак. – Этот ублюдок думает, что мы, как и он, не знаем своих отцов.

Нет, не получалось у Чистильщика разобраться в смысле происшествия. Возможно, если бы инфовойд призвал избранного к смирению, тот справился бы с ситуацией, но пузырь упорно подсказывал твёрдо стоять за убеждения.

Сын плотника протолкался к насмешнику и подстрекателю, схватил его с криком: «Отец – бог!» – но отстоять убеждения ему не дали, оторвали от Ицхака и стали молча бить. Избив, бросили.