Шрифт:
— Вы сказали: «бафысня»! — прыснула Манци.
— Ну и что тут смешного? Исхудала я так, что вот уж и протез зубной во рту не держится! Над чем тут смеяться?
Манци удалось наконец придать лицу серьезное выражение и с подобающей почтительностью слушать вдовушку. А та продолжала обиженно ворчать:
— Между прочим, промеж них тоже господа имеются. Что из того, что коммунисты они и так далее, а господа свои у них тоже есть. Офицер — и у них офицер. Так что можешь и ты найти по себе такого, что и заботушки с ним знать не будешь!
Манци засунула головешку подальше в печку, закрыла дверцу, греясь, постояла возле нее.
Видя ее колебания, г-жа Качановская на минутку остановилась, а затем снова принялась за свое:
— …Вон к Хорвату поместили на постой капитана одного. К настройщику роялей из двадцать пятого дома… На днях встречаю я жену Хорвата, за водой вместе ходили, так она такие чудеса про него рассказывает: он и деликатный, и такой вежливый… Настоящего чаю пачку им подарил. Звала Хорватша меня к себе на чай. Хочешь — можешь и ты со мной пойти…
Госпожа Качановская не ожидала столь быстрого действия своих слов. Не успела она умолкнуть, как Манци сняла вдруг с печки чайник с горячей водой, вылила воду в таз и ожесточенно принялась намыливать лицо, только что с таким тщанием разрисованное сажей.
— Ты в своем уме?
— А что? — докрасна натерев нос полотенцем, удивилась Манци. — Делаю, как вы сами мне сказали!
Но именно это всегда и выводит г-жу Качановскую из себя.
— От тебя никогда не добьешься: хорошо ли, плохо ли… Хоть бы буркнула что в ответ!
— А какая разница, хорошо ли, плохо ли…
Манци быстро, буквально в несколько секунд, оделась, выудив из кучи сваленной на кровати одежды полученную от Корнзэкерши шелковую блузку и теплую суконную юбку.
— Но ведь хочешь же ты чего-то от жизни?.. — настаивала г-жа Качановская. — Представляешь ее себе как-то?
— А зачем хотеть? Только настроение себе портить!
Манци присела на стул и, смотрясь в осколок зеркала, стала причесываться. Густые, спутанные волосы потрескивали, рвались, неохотно поддаваясь большезубому гребню.
— Человек, тетя Лина, что магазинная касса. Нажмут кнопку, он поворчит-побурчит немного, а потом и чек выскочит. Какая кнопка, такой чек… Да кнопки-то не я нажимаю…
— А кто же?
Манци пожала плечами.
— Другие… Весь свет! Я только одно знаю: пусть как есть, так все и останется… А я поворчу-побурчу и выдам чек… Мне и хорошо.
Вдове не хотелось пускаться в спор.
— Ежели русский капитан дома, — сказала она деловито, — я ему представлю тебя как свою дочку. Да брось ты помаду эту, пудру. И без них хороша. Капитан по-немецки знает, я сама с ним потолкую!
Снаружи кто-то сильно постучал в дверь — палкой или прикладом. Вдовушка, побледнев, вскочила. А Манци даже не вздрогнула.
Нетерпеливый стук повторился.
— Выйди ты… Ты выйди…
Страх у г-жи Качановской прошел, только когда из передней донеслось знакомое басовитое гудение Шани Месароша. Страх прошел — пришло новое беспокойство. Грузчик был необычно торжествен и важно-нетороплив; На нем было черное, вычищенное суконное пальто. В петлице — красная бумажная гвоздика, под нею — самодельная, вырезанная из жести пятиконечная звездочка, покрашенная суриком. И заговорил он не как всегда:
— Сабадшаг! [50] Дворник наш прохвост, сбежал в первый же день. А я переехал в его квартиру: большая, отличная комната с кухней. Пью теперь только воду. Единственную бутылку вина, что мне досталась из Цехмайстерова тайника, и ту в комитет отнес. Потому как они меня в партию принять не захотели… Говорят, я «люмпен» и жизнь веду беспорядочную… А я за тобой, Манци, пришел… Тебе тоже теперь больше так жить нельзя. В порядок надо жизнь нашу приводить. Дружок мой, Янчи, в квартире младшего дворника останется! На одного места там хватит. А столоваться у нас будет…
50
Свобода! (венг.) — приветствие, принятое у коммунистов Венгрии.
Лишь теперь г-жа Качановская опомнилась.
— Как это у вас, господин Месарош, все гладко получается: ни с того ни с сего врываетесь в чужую жизнь? Интересно!.. Вламываетесь в дом и…
Этих немногих слов, этого злого, змеиного голоса оказалось достаточно, чтобы вывести Шани из его олимпийского спокойствия. Палка в его руке угрожающе вздрогнула.
— Вот что, госпожа Качановская… Я вам один раз уже все объяснял! А сегодня мне и говорить-то с вами не хотелось. Потому я сам, болван, привел ее сюда. Потому. Не знал я, что вы — старая сводня и только потому «честную жизнь» ведете, что и тридцать лет назад даже козлу вонючему в темную ночь не пришло бы в голову на вас польститься!