Договорились на следующий день созвать Национальный комитет района.

Со дня Освобождения минула неделя. «Одна-единственная неделя! — удивлялись они. — А ведь, кажется, так давно было то памятное утро!»

И Ласло, и Мартон Андришко, по обыкновению, уходили из дому чуть свет.

— Если за мной придет машина, я оставлю вам записку, — обещала Магда.

— Но ведь Кати вы сейчас не возьмете с собой? — с отцовской тревогой допытывался каждое утро Ласло. — Оставьте ее у доктора, мы все будем за ней присматривать. А так — куда вы с ней? Пока переправитесь через Дунай по понтону, несколько часов в очереди придется отстоять. Жилья там у вас нет. Оставьте ее у нас, потом вернетесь, заберете…

Снова занепогодилось: похолодало, небо нахмурилось, над землей повис туман. Покрывавшая землю толстым слоем мешанина из мусора и талого снега снова застыла.

В это утро из Пешта прибыли утверждать в должности членов районного комитета два представителя ЦК партии — Галик и Хаснош.

Просмотрели анкеты, автобиографии, потом пригласили в кабинет нескольких товарищей, подходящих как будто для руководящей работы. Партизан Хаснош сидел за столом, разложив перед собой листы автобиографий. Галик с серьезным, торжественным видом расхаживал по комнате, цокая подковками сапог по паркету.

Красивее всех выглядели биографии Андришко, Сечи и, пожалуй, Стричко: вся жизнь в борьбе, годы тюрьмы… Ну и еще Капи: перешел со своим взводом на сторону Советской Армии, сражался против фашистов, вернулся домой с красным, дебреценским, партбилетом в кармане!.. Но Ласло он не понравился, — может быть, из-за великосветских его манер и подбритых, пшеничного цвета тоненьких усиков а-ля Менжу… Но, с другой стороны, — дворянин, офицер, а вот нашел к нам дорогу!

— Ну а ты, товарищ Саларди? — устремил на него взгляд своих светлых глаз партизан Хаснош.

Ласло вздрогнул, как ученик, вдруг вызванный к доске. Нужно отвечать, а он не готов, не ожидал. Ласло все это время сидел в самом дальнем углу комнаты, чувствуя себя крайне неловко. Неужели его тоже собираются ввести в районное руководство партии? Ведь он еще ничего толком не знает — ни о партии, ни о классиках марксизма, ни об основах их теории. Этакий «стихийный» коммунист… И вдруг — в руководство! Если бы сейчас Хаснош вдруг встал и сказал: «Мы пошутили, товарищ Саларди!» — он бы даже не удивился и вполне согласился с ним. Но Хаснош говорит:

— Что-то больно скупо вы тут пишете, товарищ Саларди! А?.. Разве в движении Сопротивления вы не участвовали?

Ласло почувствовал, что краснеет.

— Не сделал я ничего такого…

— К сожалению, все Сопротивление мало что сделало. Увы, это так. Но все же что-то делал?

Что он может на это ответить? Рассказать, как проткнул несколько немецких автобаллонов? А у товарищей за плечами по нескольку лет тюрем, опыт вооруженной борьбы…

— Листовки писал, — выдавил он из себя.

— «Участие в партийной работе: два года». До этого вы не выполняли никаких поручений?

— Так ведь…

О чем говорить? Ласло почувствовал, что язык не слушается его. Какими заслугами мог он похвастать перед своей страной, лежащей в развалинах? Да и есть ли у него эти заслуги? То, за что еще неделю назад полагался расстрел на месте, казалось ему теперь тщеславным позерством, бессмысленным красивым жестом. Рассказать о демонстрации «Марковского фронта», о бесконечных дискуссиях, о нескольких лекциях, прочитанных им после возвращения из гитлеровской Германии? Так ведь это же было бы попыткой приукрасить свою бездеятельность почти ложью!

И Ласло выпалил почти с раздражением:

— Я же сказал: ничего я не сделал! Был антифашистом, это верно. Но… ничего я такого не сделал, ничего такого, что дало бы хоть какие-то результаты…

— Товарища Андришко ты у себя прятал? — подсказал Хаснош окончательно смешавшемуся Ласло.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Да ведь это что ж…

— Миклоша Сигети знаешь?

— Что с ним? — сразу повеселел Ласло.

— Ничего. Привет вам передает. Желает успехов в работе. Решил остаться в армии.

— Миклош?

— Майора получил.

— Вот это да! Из сержантов в майоры! А говорил, что ненавидит даже цвет военной формы…

— Ну так что ж, товарищи? — складывая бумаги в стопку, промолвил Хаснош. — Мы все здесь — коммунисты, скрывать нам друг от друга нечего. Слабоватый у нас получается районный комитет. Секретарем районной организации будет товарищ Сечи. Мартона Андришко, как самого опытного и закаленного, предлагаю направить на работу в полицию. Добейтесь в Национальном комитете, чтобы он был назначен начальником полиции. Это уж твоя забота будет, товарищ Саларди.