— Вы, наверное, от нилашистов спасаетесь? Так вы не бойтесь, здесь у меня вы как у Христа за пазухой. А если нагрянет опасность, я вас предупрежу… О, господи, да вы, видно, есть хотите? Подождите, я сейчас… — И вдруг она разглядела лицо Шани. — Да это же сплошная рана! Какой ужас!..

Тщетно доказывал Шани, что это все пустяки, мечтая только об одном — о завтраке. Но вдовушка продолжала причитать, что раны могут загноиться, а там и до заражения крови недалеко, — и тут же умчалась за борным спиртом. Трое друзей и переглянуться не успели, как она уже вернулась с «Дианой» — кругленькой, пухленькой бутылкой борного спирта.

— Теперь надо перевязать… Сейчас я принесу что-нибудь… Ах, у меня ведь есть пакет первой помощи!..

Ласло понял, что жизнь его двух новых соратников отныне потечет в спокойном и надежном русле. На улице не было видно ни души, разрывы мин лишь изредка присоединялись к гулу отдаленной битвы. Ласло почувствовал, что может потихоньку, без лишних слов, удалиться.

Лайош Сечи провел эту ночь в одном из разбитых домов на Паулеровской. Расставшись с Ласло и его двумя спутниками, он некоторое время без приключений пробирался вдоль стен домов.

На углу улицы Мико его окликнули:

— Стой! Кто идет?

— Штатский, венгр! — ответил Сечи и остановился.

— Чего так поздно шляешься по улице?

В темноте Сечи не видел солдата, не угадывал даже, откуда шел голос.

— За водой иду, — сказал он.

— Черт бы тебя побрал! Дрыхнешь, что ли, когда другие ходят? Ну ладно, иди, да попроворнее, а то ведь немцы с тобой церемониться не станут.

Дальше идти было опасно, и Сечи завернул на Паулеровскую. «Дождусь где-нибудь утра, — подумал он, — а там двинусь дальше». Но в убежище ему идти не хотелось; как знать, на кого там напорешься! Да и спят уже все, наверное. Поэтому он, осторожно нащупывая каждый шаг, начал пробираться вверх по искалеченной, без перил, лестнице. На втором этаже толкнулся в первую попавшуюся дверь — не заперта. В передней нога ощутила ковер. «Вот и отлично!» — мелькнуло в голове. Сечи приподнял его за край и почувствовал, что дорожка вся засыпана мусором, штукатуркой. Стряхнув мусор, он скатал дорожку, чтобы потом постелить ее под себя, и стал дальше шарить в темноте. Дойдя до конца передней, он обнаружил, к своему удивлению, совсем не пострадавшую створчатую дверь. Однако он не сразу перешагнул порог, а прежде ощупал пол ногой. Пола не оказалось: была только зияющая воронка. Лайош опять стал исследовать переднюю и вскоре обнаружил одну дверь поменьше, ведшую в какое-то помещение с затхлым воздухом и совсем без окон. Куда бы он ни протянул руку, она натыкалась на окрашенные масляной краской шкафы.

«Будто специально для меня приготовили», — подумал он и стал втаскивать туда свой коврик.

И вдруг Лайош услышал шаги. Осторожно ощупывая путь, неизвестный поднимался по лестнице, устало переставляя со ступени на ступень тяжелые сапоги. Он, вероятно, слышал возню Лайоша в передней, потому что в двери остановился и неуверенно спросил:

— Есть здесь кто-нибудь? Можно войти?

— Пожалуйста, — отозвался Сечи. — Мне и самому пришлось вот сюда забраться. Застрял на улице на ночь глядя.

Незнакомец шагнул за порог и представился:

— Янош Дарабант, капитан полиции.

Судя по голосу, капитан был уже немолод. В темноте их руки не сразу встретились в приветствии.

Лайош Сечи, веря в надежность своего нового документа, назвался тоже.

Они затащили ковровую дорожку в кладовку и, расстелив ее на полу, устроились на ночлег. Было, правда, и тесно и неудобно, но что им оставалось делать?

— По крайней мере не замерзнем до утра! — пробормотал полицейский, но Сечи возразил:

— Не думайте, что здесь так уж тепло. Это вам только с мороза кажется… Да ничего: комнатушка маленькая, закрытая, немного мы с вами надышим. А в шкафах этих нет никакого платья?

Капитан, пыхтя, пошарил по гардеробам, и на Сечи плюхнулось какое-то пальто.

— Так… теперь мы сможем получше устроиться.

Капитан говорил очень медленно, с большими паузами, одновременно поудобнее устраиваясь на своей части ложа.

— Я вот тоже застрял на улице. Понятия не имею, где теперь моя часть… Если она вообще еще существует… Ну, что-то от нее, конечно, осталось… Вот только как я — то этот остаток найду? — Капитан вздохнул. — Ладно, утро вечера мудренее. А вы, сударь?..

— Я — штатский, — отозвался Сечи. — Попробовали мобилизовать, да тут же снова отпустили по чистой. Я здесь неподалеку живу. Одна женщина, вдова, уговорила меня сходить на Солнечную гору… Родственники у нее там какие-то, вот она и попросила меня передать им весточку. Не знает о них ничего уже которую неделю… Отправился я в дорогу еще поутру, да бомбежка меня застопорила. Сюда вот только и успел до ночи добраться. Завтра дальше двину.

— Да, — заметил капитан и после долгого раздумья добавил: — Вы, сударь, должно быть, добрый человек.

Сечи не ответил, не зная, что бы могла означать эта похвала, да еще из уст полицейского. Но капитан повторил снова:

— Вы, должно быть, хороший человек. Нынче-то люди не заботятся друг о друге. Я ведь иногда заглядываю в гражданские бомбоубежища… И видел как-то одну толстую старуху… она обед готовила… тут у нее и мука, и топленое сало, и даже лук сушеный. Словом, такой суп бобовый варит, что от запаха одного слюной изойдешь… А потом еще лангош на сковородке, о, боже! И тут же, рядом, — голодный ребенок! Так что вы думаете — та толстуха со своим жирным благоверным слопали, все одни, сами! А ребенку даже «пойди прочь» не сказали. Просто не замечали его. Вот каковы нынче люди!