Но по существу, мечта о гуляше или клужских голубцах была лишь одной из форм, в которую выливалась их общая тоска по родине.

У Берци Дудаша, который еще в давыдовской церкви поведал однажды товарищам историю, как по приказу герцога Фештетича избивали розгами батраков, появилась теперь новая, довольно странная привычка. Он доставал откуда-то из заповедных глубин своего кармана поблекшую фотографию жены и двух малолетних сыновей и подолгу рассматривал ее, пускаясь при этом в пространные перечисления всего необходимого для приготовления рыбацкой ухи.

Он подробнейшим образом обсуждал сам с собой, как заправлять эту уху, когда и что именно нужно опускать в бурлящий кипяток (а котелок при этом должен быть поставлен на открытый огонь, — вот именно на открытый огонь!).

Тоска по родине, порой совершенно нестерпимая, вызывала у людей и тяжкие вздохи, и скупую мужскую слезу. Однако мысли гонведов в такие минуты были заняты не Венгрией вообще — они думали лишь о собственной деревне, о доме, в котором жили до войны, о жене, о невесте.

Уже с первых дней стало ясно, что попавшие в плен гонведы не составляют какой-то единой семьи. Очутившись в лагере, они объединялись в разные мелкие группы: в одну подбирались земляки, знакомые еще с довоенных времен, в другую — бывшие однополчане, в третью — просто соседи по койке.

Эти группки и группочки распадались так же быстро, как и складывались. Вместо них возникали новые объединения единомышленников. А случалось, что люди целыми группами сближались между собой, постепенно сливаясь в одну.

Именно так обрисовал создавшуюся в лагере обстановку Ковач в беседе с одним советским капитаном спустя три дня после того, как майор Филиппов принял от гонведов адресованное наркому обороны послание.

Мартон отметил, что к осени 1943 года в лагере, в сущности, образовались две большие группы. Инициатива послать письмо исходила от одной из них. К ее сторонникам принадлежало свыше двухсот военнопленных. Однако, кроме них, письмо подписали еще с полсотни гонведов, которых все в лагере звали «камышом болотным» из-за их готовности склоняться то на одну, то на другую сторону, в зависимости от обстановки.

Военнопленные из второй группы, а их насчитывалось больше сотни, на деятельность приверженцев первой группы смотрели враждебно и всячески старались тайно ей противоборствовать. Они презирали своих противников, потому что заводилами в этой группе были коммунисты, потому что она приняла в свои ряды солдат из рабочего батальона и, наконец, по той причине, что все ее члены дружили с румынами и безоговорочно верили всем известиям о военных поражениях немцев.

Коммунистов военнопленные из этой второй группы считали предателями родины, евреев презирали, румын, словаков и чехов люто ненавидели, а в победу Гитлера верили слепо. Им не только было «в точности известно», где и на сколько именно километров продвинулись вперед гитлеровские войска, но они ухитрились даже высчитать, когда именно дойдут немцы до их лагеря — это произойдет второго сентября, не раньше и не позже! — и составили втихомолку список тех военнопленных, которых по приходе сюда нацистов следует обвинить в измене родине, предать чрезвычайному трибуналу и безотлагательно повесить.

Когда Мартон рассказал все это приземистому советскому капитану, тот после некоторого раздумья задал ему вопрос:

— По вашему мнению, обе группы в лагере сложились на основе классового различия и имущественного неравенства?

— До известной степени да. Правда, во второй группе имеется и сын крупного помещика, и несколько сынков деревенских богатеев, и бывший крупный торговец, и домовладелец. Однако к числу самых яростных составителей черного списка относится, например, буфетчик из захудалого трактира, который у себя дома жил, пожалуй, хуже, чем живет здесь. И тем не менее он изо всех сил цепляется за господ.

— Ну а «камыш болотный»? Так, кажется, называете вы колеблющихся? Почему из них присоединились к вам только немногие?

— Как вам сказать?.. Надо думать, людям, по крайней мере некоторым, легче не занимать вообще никакой позиции, чем выбрать четко определенную.

Советский капитан помолчал, затем скептически хмыкнул.

— Это всецело зависит, — заметил он, — от тех людей, которые уже заняли определенную позицию и отлично знают, чего хотят.

Через час после того, как трое венгерских посланцев передали начальнику лагеря письмо на имя Сталина, к майору Филиппову явились с просьбой новые венгерские посетители. Это были Янош Риток и Эмиль Антал-младший.

Риток был чертовски элегантен. Его представительную, статную фигуру плотно облегал китель, ловко перекроенный и перешитый из итальянской зеленой шинели — оригинальная комбинация аристократического охотничьего костюма с непритязательной формой рядового гонведа. На ногах бывшего трактирщика красовались начищенные до зеркального блеска кавалерийские ботфорты. Только головной убор оставался на нем форменный. Но, едва переступив порог кабинета Филиппова, Риток поспешно сдернул его с головы и зажал под мышкой.